Соть
Шрифт:
В непонятном веселии взвалив на спину Варварину перину, Увадьев потащился к дому; по счастью, никто не встретился им на пути.
– На побывку приехала, не горюй! – говорила Варвара, пока Увадьев суетливо одну за другой раскупоривал консервные коробки. – Недельку поживу и поеду. Соскучилась больно…
– Живи, живи. Ты закуси сперва, закуси! Это вот… – он мельком взглянул на ярлычок жестянки, – это скумбрия, а это крабы. А боишься запоганиться, тут и перец фаршированный есть. Я вроде окрошки мешаю все вместе и ем ложкой: гладко выходит. Ну, ешь, мать, действуй…
Варвара нерешительно облизала губы:
– А щец у тебя нету,
Сын даже и железку выронил – обломок ножа, который он приспособил для открывания коробок.
– Вот щей действительно нету. Щи – хлопотливо, их варить надо. Ты ешь покуда скумбрию, а я печку затоплю! У меня и дров напасено: полное хозяйство. Ешь, мать, ешь!
Полчаса спустя они сидели рядом за столом; из чайника выбивался пар. Разговаривая, сын подносил конфетную бумажку к белой струйке, и та свивалась в рыхловатую трубочку.
– А ты старый стал, Иван, осунулся. Старей меня, а ведь я на шешнадцать лет тебя старше. Ишь рожа-то ровно сукном обтянута солдатским!
– Ну, мать!.. Это я помолодел, не старь до поры. Самый разгар чувств у меня! Ты лучше расскажи, как с нэпманом-то раскрутилась. Я тогда спешил, не успел расспросить…
Очевидно, и у ней были вещи, о которых неприятно вспоминать.
– …мужик-то, вез, совсем дурень! Утят, говорит, можно песочком кормить, посыпать песок мучкой, и корми! За милую душу жрут, говорит. А я ему: на воде-то как же, ведь потонут… Да и косой к тому же. Смотрит в нос себе, ровно главней ничего на свете нет!
– Ты, мать, про другое думала сказать!
Варвара отодвинула чай и виновато кашлянула.
– Вань, а ведь я к тебе совсем приехала… не прогонишь? Холодно на табуретке-то сидеть. Сидишь, а рельсы-то все бегут, бегут… и так надо до конца сидеть, пока не застынешь. Вань, тебе не стыдно меня? Говори прямо, мне всякое можно! Ты мне плати рубликов двенадцать в месяц, а я тебе все буду делать, а?
Она была покорна и тиха, но именно в такую минуту и опасно было возражать ей.
– Ты чудачка, мать. Так и помрешь чудачкой…
По улице торопливо прошла кучка рабочих, совсем мокрых, задний почти бежал, накинув на плечи мешковину; обледенелые его подошвы разъезжались на утоптанном снегу, Увадьев, пока видны они были в промерзлом окне, проводил их суровым и пристальным взглядом.
– Вот-вот, опять постарел, – заметила Варвара, – Вань, трудно тебе? Ведь один ты!
– Нас побольше, чем один… – засмеялся сын. – А трудно – хорошо. Что легко дается, легко и забывается.
– В поезде дьякон один рассказывал, будто у знакомого коммуниста голова от мыслей раскололась. Так и разошлась, как орех…
– Ну, это уж недоделыш какой-нибудь. Твое производство крепче стоит, – открыто улыбался Увадьев, и желваки перестали бегать по его щекам. – Я, мамаш, покуда на тебя не жалуюсь!
Она осталась у сына, как ей казалось – навсегда. В избу, пока не переехали на новую квартиру, вселился небывалый порядок. Неутомимая тряпка не ограничилась подоконником; она обежала стены и полы, пробовала выбегать и на крыльцо, но там она быстро деревенела от мороза и снова пряталась за дверь. В доме установилось жилое тепло, оно пахло щами. Консервные коробки, весь запас Увадьева, мать тайком выменяла в кооперативе на крупу. Ей нравилось ждать к обеду сына, который всегда опаздывал; нравилось вступать с ним в ожесточенные перебранки.
Когда отношения наладились, Увадьев вызнал все-таки историю ее развода. Нэпман
Причины крылись все в той же водонасосной: с каждым метром продвижения вглубь Увадьев становился все более молчаливым. Понижающие колодцы лишь в самой незначительной степени ослабили напор плывунов. Совет десятника открыть тепляк и выморозить дно повторяли теперь все, все, кроме Бураго. Землекопные артели теряли терпенье, и только в этом одном заключалось их отличье от машин; казалось, было бы легче в воде высверлить подобный же колодец. Насосы были загружены до предела, и на строительстве со дня на день ожидали прибытия нового центробежного шестидюймового насоса, который удалось добыть Жеглову. Ночи Увадьева стали беспокойны: он верил, что несчастье может случиться только ночью. Его будил каждый звук, и когда однажды чуть дольше обычного ревел ночной гудок, он тотчас же схватился за телефонную трубку:
– …что-нибудь случилось?.. слышите, гудок?
Телефонистка не узнала его голоса.
– Это гудок третьей смены… – сказала она сонным голосом. – Кто говорит – товарищ Увадьев?..
Он медленно положил трубку и оглянулся на мать, которая тотчас же притворилась спящей. Сквозь неплотно замкнутые ресницы она видела, как он суматошно шарил рукой по подоконнику в надежде отыскать хотя бы крупинку табаку.
III
Отправляясь на Соть, Варвара заранее приводила себя в боевую готовность: она ехала, в сущности, на непримиримую распрю с нелюбимой невесткой и была разочарована, когда место хозяйки дома далось ей без всякой борьбы. При скудости и незамысловатости увадьевского обихода ей предстояла праздная роль сыновней нахлебницы. Когда в доме водворилась невыносимая чистота и было перештопано все белье, Варвара впала в тоскливое оцепененье, – по ее характеру ей бы при роте солдат состоять матерью и хозяйкой. Два дня она старательно выискивала, куда приложить свою неиссякаемую заботливость: она собственноручно выбелила печь, размела снег вокруг дома, наколола пропасть дров и, когда все было закончено, влезла на койку и принялась вбивать гвозди в стену; сын застал ее за одиннадцатым по счету четырехдюймовиком. Варвара смущенно покосилась на него:
– Чего смотришь, жалко, что ли?
– Вали, вали, мать; гвоздей хватит, – нетвердо пошутил он. – Только куда их столько, у меня и одежи вешать не хватит.
– Новая жена платьев навесит со шлейфами, – яростно кинула Варвара, вгоняя гвоздь по самую шляпку. – Увешает юбками, будешь посреди подолов сидеть, табак с горя нюхать. Отставят тебя к тому времени… – Она грузно опустилась на пол и приблизилась к сыну. – Тебе такая нужна, как я… она б тебя прищучила, куренка!