Сотрудник гестапо
Шрифт:
Переводчик достал из полевой сумки стопку бумаги, обмакнул ручку в чернильницу. В тишине послышался скрип пера. Неожиданно с улицы донесся отдаленный шум автомобильных моторов. Их рокот быстро нарастал, ширился. Переводчик поднялся из-за стола и подошел к окну как раз в тот момент, когда перед хатой, в которой размещалась комендатура, остановились три грузовика, переполненные немецкими солдатами.
Из кабины передней машины проворно выбрался офицер и уверенной походкой зашагал в комендатуру.
Дубровский обратил
– Хайль Гитлер!
– воскликнул вошедший в комнату капитан, вскинув руку в фашистском приветствии.
И переводчик, и Дубровский ответили ему тем же. Только Виктор Пятеркин молча насупил брови, выжидательно оглядывая немецкого офицера.
– Кто комендант?
– спросил тот, обращаясь ко всем сразу.
– Комендант ушел в город. Будет завтра. Сегодня его обязанности выполняю я,- ответил переводчик.
– Я командир отдельной роты автоматчиков. Имею приказ до особого распоряжения разместиться здесь. Прошу определить моих солдат на постой.
– Будет исполнено, господин капитан. Здесь как раз местный староста. Сейчас мы с ним устроим ваших солдат по хатам.
– Там лейтенант Штерн, мой заместитель. Он распорядится. Я пока буду здесь.
Староста и переводчик торопливо вышли из дома. В окно Дубровский увидел, как они подбежали к офицеру, выстроившему солдат перед комендатурой.
– Курите?
– услышал Дубровский и, повернувшись к капитану, увидел протянутый ему портсигар с сигаретами.
– Благодарю.
Леонид не отказался от предложенной сигареты.
– Вы служите в этой комендатуре?
– спросил капитан.
– Нет. Я переводчик Чернышковской комендатуры. Моя фамилия Дубровский. Был под Сталинградом и во время отступления…
– О! Вы были под Сталинградом?!
– перебил его капитан.- Это действительно так страшно, как рассказывают?
– Что страшно?
– переспросил Дубровский, делая вид, будто не понял, о чем идет речь.
– Ну, это русское наступление. Мне рассказывали, что там был сплошной ад.
– Да. Это было довольно неожиданно. Наша комендатура располагалась в ста километрах от Сталинграда. Но русские так стремительно ринулись на запад, что мы вынуждены были бросить все и уходить ночью. Мы не хотели оказаться в кольце.
– Но окружение - это еще не конец. Главное, не терять голову. Наша дивизия австрийских стрелков тоже попала в прошлом году в окружение под Великими Луками. Но наше командование успешно вывело войска из кольца. Русские ничего не могли предпринять. Правда, мы потеряли много солдат, но не потеряли боеспособность. А фельдмаршал Паулюс просто струсил. Это непостижимо. Иметь трехсоттысячную армию - я сдаться в плен! Такое не укладывается в моем сознании.
– Но ведь и Манштейн не сумел прорваться на помощь Паулюсу.
–
– На участках прорыва русских фронт держали итальянские дивизии.
– О! Эти макаронники никогда не умели воевать. Еще Наполеон говорил, чтобы разгромить Италию, достаточно десяти дивизий. А если иметь Италию своей союзницей, французам потребуется не менее тридцати дивизий, чтобы защищать ее.
– Да, Наполеон был велик, но и он совершил роковую ошибку.
– Господин Дубровский, Наполеон пошел на Россию во главе стотысячной армии. А у Паулюса было более трехсот тысяч. И не французов, а немцев. Немецкий солдат несравнимо выше французского. Со времен Наполеона французы отвыкли повиноваться. А немецкий солдат готов идти на любые жертвы ради фюрера и великой Германии.
– Я полностью с вами согласен. И тем печальнее положение фельдмаршала Паулюса, который не сумел правильно использовать немецких солдат на Волге. Я клянусь головой, что виною всему эти проклятые итальянцы.
– О, да-да! Я с вами согласен. Вы не только блестяще владеете немецким языком, но и мыслите как настоящий немец. Вы очень интересный собеседник. Я хотел бы подробнее поговорить с вами о том, что произошло под Сталинградом. Где вы остановились?
Дубровский неопределенно пожал плечами.
– Господин капитан, вы приехали как раз в тот момент, когда староста должен был определить меня на постой.
– О, это хорошо! Я позабочусь, чтобы нас поместили в одном доме. Мы проведем сегодня приятный вечер.
– Благодарю вас, господин капитан. Это большая честь для меня. Но со мною малыш, который, как песчинка в пустыне, затерялся в этой большой войне.
Дубровский рассказал капитану историю Пятеркина, объяснил, что за несколько дней совместных скитаний привязался к беспомощному мальчугану и не хотел бы с ним расставаться. Капитан внимательно слушал, участливо кивал головой.
– О! Я прекрасно вас понимаю,- сказал он.- Я сам отец двоих детей. Старшему сыну всего десять лет. Уже два года я не видел свою семью.
– А вы кадровый военный?
– заинтересовался Дубровский.
– О, нет, нет. Если бы не эта война, никогда не надел бы мундир. Я доктор философии, преподавал в Венском университете. Представьте себе, в юности хотел стать врачом, но неожиданно для себя увлекся философией.
– Тогда мы почти коллеги,- улыбнулся Дубровский.- Я тоже мечтал стать врачом и даже поступил в медицинский институт. Это было в Москве. Но вскоре я понял, что не приспособлен для такой деятельности. Да, да. На занятиях в анатомичке при виде крови у меня всякий раз кружилась голова. Пришлось перейти из медицинского института в институт иностранных языков, на немецкое отделение.