Совесть негодяев
Шрифт:
— Вы подали рапорт сразу?
— В день отставки Шебаршина. Когда Бакатин понес схему в американское посольство, я отказался выходить на работу. Меня хотели даже арестовать.
— И чем это кончилось?
— Конечно, не уволили. Я был слишком ценный специалист Восьмого управления. Мне удалось уволиться только в начале девяносто третьего.
— И вы для «Феникса», конечно, предатель, соглашатель?
— Не говорите так, — дернулся Иваницкий, — я всю свою жизнь честно служил Родине.
— Плохо служили, полковник, — не выдержал Дронго, — Родины у нас теперь нет.
Он сказал «у нас» и этим выбил бывшего полковника
— У меня отец погиб на фронте. Мне всего десять лет было, — вдруг сказал он, — мы и росли с двумя братьями и с больной матерью. Мать умерла девятого мая сорок пятого года. Вот такое совпадение. Потом меня нашел однополчанин отца и рассказал, как отец командовал ротой. Последние его слова были, когда он поднимал роту в атаку, — «За Родину!». Понимаете? Он бросился в атаку и погиб с этим криком. Не за Сталина, черт бы побрал этого усатого мерзавца, не за партию, в которой в последние годы преобладали маразматики и воры, а за нашу Советскую Родину.
Дронго молчал. За последние годы он слышал много таких откровений. И такой человеческой боли, столь понятной и трагичной одновременно.
— Я ведь не об империи тоскую, — сказал, помолчав немного, Иваницкий, — и не о стране от моря до моря. Мне непонятно — почему? Почему мы разрушили эту прекрасную страну? Почему мы её не смогли сохранить? Я о молодости своей жалею. О своей вере. О своем молодом отце, погибшем в неполные двадцать девять лет.
— Знаете, сколько людей мне об этом говорили?.. — вдруг вырвалось у Дронго.
— Да, — внезапно остановился Иваницкий, — и что вы им отвечали?
— Ничего. Я в таких случаях просто молчал. Ничего.
— Наверное, вы правы. Это эмоции.
— Я вас понимаю.
— Спасибо.
— Я сам в похожем положении.
— Представляю.
В этот момент кто-то вышел на балкон третьего этажа и, всматриваясь в темноту, негромко позвал:
— Папа!
— Сейчас иду, — крикнул Иваницкий и, словно извиняясь, показал на дом. — Семья волнуется. Мы с вами, кажется, засиделись. Давайте вернемся к нашим делам, иначе рискуем проговорить до утра. Вы извините, что я вас не приглашаю в дом, там у меня двое внуков сейчас со мной живут. И потом, в моем доме все можно услышать. При желании, конечно.
— Понимаю.
— Вот, вот. Поэтому наиболее важные разговоры я веду здесь, на скамеечке. Я не ответил на ваш вопрос о нашей численности. Нас не очень много. Несколько человек. Мы тоже не хотим принимать в нашу тесную группу кого-то из посторонних. Единственное, чем мы можем помочь «Фениксу», — это найти документы раньше тех, кто тоже охотится за ними. Вы были в Ташкенте и пока не знаете. Здесь был убит еще один крупный предприниматель, некто Анисов, связанный с погибшим Караухиным. Прокуратура пока ничего не может обнаружить, как всегда, убийца неизвестен.
— Что я должен делать?
— Все по графику. Вам нужно лететь в Лондон. Срочно лететь. Там, в городке Хемел-Хемпстед, под Лондоном, в частной клинике выздоравливает Багиров. Вам нужно с ним встретиться и поговорить.
— Меня к нему пустят?
— Думаю, нет. У него очень хорошая охрана. Частные английские детективы и свои собственные боевики. Но вы все равно должны с ним встретиться и поговорить.
— О чем?
— Покушение на Багирова было совершено в день похорон Караухина. Теперь уже не вызывает
— А как я к нему попаду?
— Не знаю, — честно ответил полковник.
— Я же не могу прорываться силой.
— Это ваше дело. Мы с трудом собрали деньги, понимая, что лучше вас этим делом не сможет заняться никто.
— А действительно интересно. Откуда у вас деньги, — вдруг, словно вспоминая, спросил Дронго, — вы же не могли платить мне свою пенсию?
— А мы на хозрасчете, — усмехнулся полковник, — иногда оказываем разные мелкие услуги некоторым коммерческим организациям. Так и зарабатываем себе на жизнь. Если бы кто-нибудь из нас был помоложе, конечно, мы бы вас не просили. Но у нас просто не было другого выхода. Вы ведь такой же пенсионер, как и мы, хотя и гражданин другого государства, но помоложе.
— Да, — согласился Дронго, — я действительно пенсионер. Настоящий пенсионер.
— Я не хотел вас обидеть, — спохватился Иваницкий.
— Я не обиделся. Вы правы, лучше меня никто не подойдет. Я полечу в Лондон первым же рейсом, как только смогу взять билет.
— Договорились, — Иваницкий встал, протянул руку.
— Удачи вам. За Родионова не беспокойтесь. Он в надежном месте.
— Спасибо. Передайте ему привет.
— Обязательно. Как вы доберетесь домой? Уже так поздно.
— Я поймаю машину, — улыбнулся Дронго, — за меня не беспокойтесь. Не пропаду.
Оба, поняв двусмысленность ситуации, коротко рассмеялись и еще раз пожали друг другу руки.
На следующее утро Дронго отправился в билетные кассы покупать билет в Лондон, но, как он и предполагал, билетов не было. Не достав билетов в компаниях «Аэрофлота» и «Бритиш эйруэйз», он поехал в другую компанию — «Трансаэро». Здесь повезло больше, нашлось одно место бизнес-класса в Лондон, и он, наконец купив билет, вернулся в свою гостиницу. Весь следующий день он проспал, лишь дважды выходя из отеля, чтобы купить продукты и воду. Ташкентское противостояние отняло у него много сил и энергии, и он, словно верблюд, откладывающий пищу в горб, заряжался энергией на предстоящую поездку в Великобританию.
В воскресенье в одиннадцать сорок он вылетел из Шереметьево-1 в Лондон. Только при посадке он узнал, что самолет полетит в Ригу и уже затем в столицу Англии. Это его взволновало. Он не был в Прибалтике с тех пор, как отделившиеся три республики объявили себя суверенными государствами и ввели свои визы для въезда.
Последний раз он был в Таллинне в начале девяносто второго, когда познакомился там с Марией Грот. Или Ириной Кислицыной, чья жизнь так глупо и нелепо оборвалась в Бельгии, в красивом ухоженном лесу под Брюсселем. Она ошиблась тогда только один раз, но в проклятой работе, которой они занимались, ошибаться было нельзя. И тогда она недрогнувшей рукой приставила пистолет к своему сердцу.