Совок 12
Шрифт:
На мгновение перестав жевать, медицинская красавица задумчиво окинула меня серьёзным взглядом. Потом поинтересовалась, чем она может мне помочь.
— Ты ведь не в кино меня пришел пригласить? — прищурилась она, добавив почти незаметную тень упрёка в свой подобревший голос. — Корнеев, ты ведь рядом со мной появляешься, только тогда, когда тебе от меня что-то нужно! Или, когда тебя привозят сюда без сознания! — Марина с видимым сожалением вернула в кулёк недоразвёрнутую конфету, которую она почему-то передумала есть.
— Прежде всего, мне ты нужна, душа моя! —
Барышня, забыв про презентованный ей кулёк, еще больше прищурилась и какое-то время сосредоточенно разглядывала меня. Я напрягся, заопасавшись вдруг, что переоценил критичность её здравомыслия. Однако, заметив лёгкие смешинки в глазах Марины, с облегчением понял, что смотрела она на меня с циничным недоверием. Хотя и с долей надежды на чудо.
— Чего тебе надо? — окончательно вернувшись в суровую и прозаическую повседневность, начала деловой разговор девушка.
— Вот! — потянул я ей свои бумажки, выданные мне в клинической больнице, — И вот! — достал я из внутреннего кармана пиджака бутылку «Аиста». — Больничный нужен!
Внимательно изучив сопровождающие меня документы, Марина обернула ими стеклотару и поднялась из-за своей конторки.
— Жди здесь! — обнадёжив меня немногословной командой, зацокала она каблучками по коридору.
Там, куда она удалилась, насколько я помнил, был кабинет заведующего отделением. Через десять минут я уже отвечал своему давнему знакомому Виктору Филипповичу на его вопросы. Доктор, когда-то поднявший меня на ноги в этом богоугодном заведении, расспрашивал меня очень подробно. И делал он это явно не из благодарности за бутылку «Белого аиста». Под конец нашей беседы он повторил слова Марины. Предупредив меня, что голова у меня одна и ресурс её я крепко уже потратил. Прописав мне внутривенно курс «Ноотропила» и таблетки «Пирацетама», мозговед выписал мне вожделенный больничный.
— Через три дня придёшь! — распорядилась Марина, шурша в кармане фантиком «Белочки». — Он тебе еще на два дня продлит.
Сердечно возблагодарив так и не употреблeнную еще мной красотку, я поспешил на улицу. Нужно было срочно валить на «ликёрку». Но сначала мне таки предстоит придумать, как выдернуть с неё на нейтральную территорию Алёшу Мордухаевича. И при этом ни в коем случае не засветиться перед вероломной мадам Ирсайкиной.
Но кроме того, как воспользоваться помощью рыжей Аллы, я ничего сообразить не смог. Однако, её еще надо будет суметь на это сподвигнуть. И совсем не факт, что эта свободолюбивая, и независимая суфражистка пойдёт на поводу моих желаний. Но других вариантов у меня не было и я продолжил маневрировать в сторону ликёро-водочного производства.
— Ты стала еще привлекательнее! — не пряча восхищения, восторженно разглядывал я Юдину, — Скажи, любимая, как у тебя это получается? Или ты молодильных яблочек где-то по особому блату достала?
Из телефона-автомата
Рыжая и оттого еще больше своенравная Алла на прямолинейные комплименты не велась. Аккуратно откусывая от шахматного пирожного мелкие кусочки, она смотрела на меня с откровенным пренебрежением и вызывающе молчала.
Я отлично понимал в чем дело, но прошлого, увы, уже не воротишь. Женщины, услугами которых однажды ты уже воспользовался и разово с ними переспав, пропал надолго, как правило, обижаются. И обиды этой они не забывают долго. Порой, никогда. Данный случай был как раз из этой серии женских обид. Но Алёша мне был нужен и приходилось как-то выкручиваться.
— Куда же ты пропала, душа моя?! — осторожно погладил я Юдину по плечу кончиками пальцев, — Почему не пришла ко мне? Или хотя бы не позвонила? Ты не представляешь, как я скучал по твоим загадочным глазам и огненным локонам!
Алла Юрьевна поперхнулась и мне пришлось несильно постучать ей по спине. Прокашлявшись и промокнув уголки глаз платочком, она злой кошкой прошипела мне что-то обидное. Сделала она это тихо. Наверное, не хотела, чтобы персонал заведения был ошеломлeн и фраппирован еe познаниями в неформальной лингвистике. Не расслышав хулы, переспрашивать я её не стал. Вместо этого я, не возвращаясь на свой стул, сходил к прилавку, и торжественно принёс на тарелке еще четыре пирожных. Давая тем самым понять рыжей матершиннице, что готов ради неё на любые, даже на самые безумные, траты. Но вместо благодарности в ответ заполучил взгляд, полный ледяного презрения.
Ничего не попишешь, если не работает пряник, придётся давить на жалость. Замешанную на романтизме.
— Видишь ли, любимая, к тебе я сейчас прямо из больницы УВД приехал! — вытащил я из кармана вчетверо сложенный больничный, — Как только память ко мне вернулась, меня там сразу же из реанимации на амбулаторный режим перевели! И вот я здесь, радость моя, рядом с тобой! — я даже согнулся в смиренном поклоне, предоставляя Юдиной возможность рассмотреть ссадину на своeм затылке.
Алла не погнушалась и, приняв от меня в руки оправдательный документ, внимательно с ним ознакомилась. И затылок мой, она, по всему судя, так же осмотрела. Я это понял по тому, что прежде неприветливый еe взгляд немного потеплел. И возвращая мне синюю бумажку, она уже не транслировала в мою сторону откровенной неприязни.
— Не поверишь, душа моя, едва жив остался! Никто меня не любит, но все почему-то хотят лишить жизни! — печально вздохнув, поделился я своей неудачливой судьбой с мадам Юдиной. — Но ты заметь, любимая, как только я в память вошел, я сразу же о тебе подумал! О тебе и о гадёныше твоём. Об Алёше! — на последних двух словах мой голос отвердел до звенящего металла.
Помягчавшая ликом Алла Юрьевна недоумённо вскинула брови домиком.
— Вязовскин?! — неподдельно удивившись, воскликнула она, — А он-то тут каким боком?