Совок-8
Шрифт:
— Вот, что, Павел! — выдохнул я в сторону от подростка нашатырную отрыжку, — Ты уж извини меня, но что-то я себя плохо чувствую, — сознался я, недобрым словом поминая в эту минуту начальника Октябрьского РОВД, — Поэтому долго с тобой разговаривать я не буду. Так что, если ты не конченый дебил, то постарайся меня понять с первого раза! Ферштейн?
— Только я английский в школе учу, — уточнил немногословный невольник после того, как уже согласно мотнул патлатой головой в ответ на немецкий вопрос.
— Так даже лучше! — не стал вдаваться я в долгие пояснения. —
Силантьев снова мотнул башкой. И снова молча. Нет, не в мать уродился парень. Хотя, может оно и к лучшему… Н-да…
Минуты три или больше, я максимально доходчиво излагал суть и доводы. Разоблачая Павла Валерьевича и уличал его в содеянном им варварстве. Давая понять, что отпираться ему в сложившихся обстоятельствах не имеет никакого смысла.
— Там на гире твои отпечатки пальцев! — бросил я жадный взгляд в сторону зашумевшего чайника, — Завтра утром уже заключение эксперта будет готово.
— Нет там никаких отпечатков! — на раз ожив, встрепенулся наивный юноша. — Нет их там!
— А тебе откуда об этом известно, друг ты мой любезный? — подойдя к самобранному столику, начал я готовить себе напиток. И противотанкисту Силантьеву заодно.
Поняв, что прокололся и выдал себя с головой, малолетний битюг расстроился уже совсем бесповоротно и, глядя в пол, начал грызть ногти.
— Когда тебя будут допрашивать под протокол, обязательно скажи, что машину покалечил из-за того, что с этим Шкатулой ты в ссоре, — поставил я перед пацаном стакан с чаем, — Сахар вот в банке и печенье бери!
Я снова устроился за своим столом и приступил к чаепитию, насыпав в свой бокал двойную дозу сахара.
— Почему в ссоре? Зачем? — также, не ограничивая себя в глюкозе, загрузил в стакан четыре ложки сахара юный спортсмен.
— Потому что статья совсем другая! — подув в бокал, пояснил я, — Если на почве личных неприязненных отношений. Скажешь, что давно уже с ним поругались и, что он тебе даже пару затрещин отвесил. Запомнил? Тогда условный срок тебе будет.
— Я вообще ничего говорить не буду! И сознаваться не буду! — выхлебав полстакана моего чая, взялся вдруг поновой ершиться Силантьев. — Нет у вас на меня никаких доказательств!
— Будут! — вздохнул я, — Чуть позже, но обязательно будут. Только тебя дурака, к этому времени уже на тюрьме пропишут! А раз посадят в СИЗО, то, значит, ты социально опасен. И тут уж ты на условку можешь не рассчитывать! Потому что прокурор будет добиваться от суда реального срока для тебя. Не захочет же он признавать себя мудаком, который малолетку в тюрьму безосновательно закрыл!
Бомбист Силантьев задумался надолго. Шумно втягивая в себя кипяток, он безостановочно, одну за другой, затачивал мои печеньки. Мешать я ему не стал. Приоткрыв тумбу стола, я достал еще одну пачку.
— Ладно, я всё расскажу! — подцепив ногтём упаковку «Юбилейного» и разорвав верхнюю бумажку, развернул пергамент
— Видишь ли, Павел, — взял я из стремительно убывающей стопки печенюшку, — Дело в том, что я очень умный! — взметнувшийся в мою сторону недоверчивый взгляд недоросля, мне не понравился. — А потом, я был в твоей комнате и видел твой спортивный инвентарь.
— И, что? — затупил, обещавший не тупить, перспективный атлет.
— А то! — отказавшись в пользу подрастающего поколения от выпечки, допил я пустой чай из бокала, — У тебя там все гири по парам. Две на шестнадцать кило, две на двадцать четыре и только на два пуда там почему-то одна. И я полагаю, это потому, что вторая в машине. Так?
— Так! — снова нахохлился тяжелоатлет Силантьев, не забывая добивать мои юбилейные углеводы. — Козёл он, этот дядя Лёша! — угрюмо отрекомендовал он мамкиного бойфренда.
Трудно было не согласиться с парнем. Но и смириться с его методами мести за порушенный семейный очаг, тоже было нельзя.
— В чем-то ты прав, но так тоже нельзя! — осторожно выразил я своё неодобрение, — Ну, порезал бы шины или ржавым гвоздем слово неприличное на капоте написал, что ли! Но тридцать два килограмма железа! Откуда кидал-то?
— С крыши, — после паузы признался юный бомбист, — Я бы в этого гада кинул, но мать его не выгнала. Хоть и обещала! — с неподдельным сожалением оглядев пустую разодранную пачку из-под печенья, продолжил сокрушаться Силантьев.
— А вот этого больше никому не говори! — грозно повысил я голос на распалившегося мстиеля-террориста, — Если конечно в тюрьму не хочешь. Ты не подумал, что запросто мог убить совершенно постороннего человека?
На моё удивление в глазах Павла промелькнул ужас. Надо же, дошло! И даже занятия с гирями не помешали его мозгам.
— Короче так! — я потянулся к телефону, — Первое и самое главное! Со Шкатулой ты был в ссоре, потому что он тебя когда-то ударил. И второе, не менее главное! Гирю ты метнул в машину, как и хотел, понял? Бросать её в Шкатулу ты даже и не думал! Всосал?
Силантьев подумал, подумал и только потом неохотно кивнул, соглашаясь с моей установкой на дачу заведомо ложных показаний. Ничего не скажешь, основательный молодой человек.
Из его рассказа я понял примерную картину состоявшейся людской драмы и автомобильной трагедии.
Оба сына, вписанные в паспорт блудливой родительницы, находились в пионерском лагере. Но, если младший Сергей там отдыхал, то старший Павел возмездно трудился помощником физрука.
И, если бы не день рождения потаённого предмета его страсти, то в городе он не появился бы. А домой он в любом случае попасть не должен был, потому что сразу после торжества планировал вернуться в лагерь к отбою. Но случилось нежданное счастье. Во время празднования проявилась взаимная симпатия со стороны именинницы. И влюблённый помощник лагерного физкультурника, в соответствии с чьим-то перлом, что счастливые часов не наблюдают, начисто забыл про время. И про последний автобус в далёкий пригород он забыл тоже.