Шрифт:
По смерти своего основателя «Современник» изменился во внешнем плане. К числу перемен относится помещение стихотворений отдельно от прозы, под особою нумерациею страниц {1} . Не думая нисколько вмешиваться в домашние распоряжения чужого и притом высоко уважаемого нами журнала, мы все-таки скажем, что такое распоряжение, при нынешнем состоянии стихотворства, не может быть выгодно ни для какого журнала. А между тем оно сделано тремя журналами {2} . Но какие ж были следствия этого распоряжения? Обязавшись, так сказать, представлять публике в каждой книжке целое отделение стихотворений, журналист наполняет это отделение чем случится и даже не может сделать оговорки: «Просим не взыскать – чем богаты, тем и рады». Строчки с рифмами смело выдаются за поэзию; условие подписки выполнено, потому что счет листов верен, – а прочее сойдет с рук.
1
В «Современнике» 1836–1837 гг. стихи и проза чередовались, нумерация страниц была общей. С 1838 г. материалы распределялись по разделам, а общей нумерацией объединялось несколько разделов. В т. X третьей нумерацией объединены разделы «Русская история», «История средних веков», «История литературы», «Повести и рассказы», «Стихотворения».
2
Кроме
Во 2 № «Современника», кроме двух произведений Пушкина можно заметить только одно, подписанное знакомыми публике буквами – «Г-ня Е. Р-на»; {3} обо всех остальных было бы слишком невеликодушно со стороны рецензента даже и упоминать.
«Сцена из Бориса Годунова» написана разностопными стихами и рифмами и этим резко отделяется от всего «Бориса Годунова», писанного пятистопным ямбом без рифм. В ней виден Пушкин, как и во всем, что ни вышло из-под его творческого пера; но потому ли, что мы в нее еще не вникнули, или потому, что это в самом деле так, только мы готовы думать, что великий художник не без основания исключил ее из «Бориса Годунова». Но, во всяком случае, помещением ее издатель выполнил свой долг перед публикою, и благодарность ему за это! {4} В «Сыне отечества» говорят о существовании другой сцены, выключенной Пушкиным из его трагедии, сцены, где Бориса упрашивают принять венец: «Современник» должен решить нам, затеряна она или сохранена {5} . Другое стихотворение Пушкина, помещенное в этой книжке, есть лирическое – «К женщине-поэту» {6} – вот оно:
3
Стихотворение графини Е. Ростопчиной «Новый год».
4
Имеется в виду сцена из «Бориса Годунова» («Замок воеводы Мнишка в Самборе…»); в подстрочном примечании говорилось: «Эта сцена, не помещенная автором, когда он печатал «Бориса Годунова», предшествует разговору Мнишка с Вишневецким на балу в Самборе. Она придает новые черты характеру Марины и служит как бы пояснением некоторых слов ее, сказанных Самозванцу у фонтана».
5
Речь идет о сцене «Девичье поле. Новодевичий монастырь. Народ», которая впервые была напечатана в 1839 г. в «Современнике», т. XIII (см. о ней наст. т., с. 593, прим. 10 к первому обозрению «Русские журналы»). Об этой сцене Н. Полевой писал в «Сыне отечества» (1838, № 7, отд. «Критика», с. 61): «Мы слышали от самого Пушкина сцену народную, изображающую то время, когда Бориса уговаривают принять царство. Сцена эта была превосходна. Неужели поэт истребил ее потом?»
6
«К женщине-поэту» – другая редакция стихотворения Пушкина «К. А. Тимашевой», первоначально опубликованного в альманахе «Радуга» на 1830 г. и вошедшего в последующие издания стихотворений поэта.
Есть что-то лелеющее чувство, какая-то дивная, таинственная гармония в этом стихотворении, гармония, состоящая не в подборе звуков, не в гладкости стиха, но во внутренней, сокровенной жизни, которою оно дышит. И какая простота!..
Хороших статей в прозе и теперь в «Современнике» больше, чем посредственных; о последних мы умолчим {7} , а о первых поговорим.
«Перемещение университета в Санкт-Петербурге» – интересная в фактическом отношении и хорошо изложенная статья. «Князь Потемкин-Таврический», отрывок из V части «Истории России» г-жи Ишимовой, представляет собою статью, которая по прелести и искусству изложения может служить украшением всякому журналу. «Государства Скандинавского севера» и «Папа Григорий VII и император Генрих IV» – два отрывка из нового исторического труда г. Шульгина возбуждают живой интерес и желание прочесть сочинение вполне.
7
Белинский «умолчал», в частности, об отделе «Разбор новых книг», отзыв о котором он дал в рецензии на XI и XII тома «Современника» (см. наст. т., с. 380 и прим. 2 к этой рецензии).
Но самые интересные статьи во второй книжке «Современника», это – «Александр Сергеевич Пушкин» и «Хроника русского в Париже». Первая содержит в себе несколько драгоценных фактов о жизни и характере великого нашего поэта и отличается многими светлыми взглядами на его произведения. Статью эту можно назвать взглядом на жизнь нашего поэта {8} . «Хроника русского в Париже» по-прежнему отличается калейдоскопическою занимательностию. Остановимся на ней, чтобы позабавиться вертлявою и суетливою деятельностию французов {9} .
8
Опубликована без подписи; написана издателем-редактором журнала П. А. Плетневым.
9
Аналогичное отношение к «Хронике русского в Париже» А. И. Тургенева Белинский высказал при характеристике IX тома «Современника» в «Литературной хронике» (см. наст. т., с. 292–295).
Уж старая новость, что Кине написал плохую, напыщенную поэму, в которой фальшивым голосом воспел Наполеона: {10} поэма давно забыта везде, а во Франции, как водится, прежде, нежели где-нибудь. И вот Кине написал трилогию или драму «Прометей». То-то должен быть славный пузырь, если только не лопнул до печати! {11} и он читал ее на вечере, где в числе слушателей были Шатобриан и Ампер. Первый находит излишнюю роскошь в описательных формах и уподоблениях;
10
Поэма Э. Кине – «Наполеон» (Париж, 1836).
11
В «Хронике русского в Париже» под датой 2 декабря/20 ноября 1837 г. сообщалось, что драма «Прометей» выйдет из печати «недель через шесть»; она вышла в начале 1838 г.
Жерюзе открыл курс о французской словесности в начале XVII столетия. Он начнет Ронсаром и продолжит до Корнеля. Кажется, что бы много говорить о Ронсарах; но француз за словом в карман не полезет, если дело идет о болтовне. Впрочем, ученый профессор охотно прочел бы и больше, да больше он ничего не знает, как сам откровенно признается в этом по свойственной всем великим людям скромности. «Здешняя академическая молодежь, – говорит автор «Хроники», – привыкла со всех кафедр философского факультета слышать одни отрывки, одни части науки; так, например, Ленорман, вместо Гизо, читает только о финикиянах, Ампер ограничил себя несколькими столетиями средней истории, Жерюзе полувеком французской литературы; сам Фориэль избрал для этого курса одну Испанию». Это во Франции называется – преподаванием наук! И то сказать: у всякого народа свой взгляд на вещи; китайцы еще смешнее всё понимают.
Берье дал свое имя одной толстой книге: в книге нет ни строчки его, а она разошлась {12} . Именами теперь во Франции промышляют все знаменитости – Карл Нодье особенно. «Недавно в академии зашел между ним и Жуй спор о разных записках. Жуй начал хулить записки д'Абрантес, а Нодье, защищая их слегка, сказал: первый том, например, очень хорошо написан. – Верю, – отвечал Жуй, – потому что вы его писали. – Нодье замолчал».
Но вот верх смешного: Марк Жирарден открыл в Сорбонне литературный курс, содержанием которого будет – «Эмиль» Руссо. Но не здесь конец смешного: не угодно ли послушать начало вступительной лекции великого профессора?
12
Об этом Тургенев писал: «Берье дал свое имя толстой книге, изданной молодым Лабори, под названием «Хрестоматия французских ораторов». На переплете видите: par Berrye, а его нет ни предисловия, ни одного слова! Но и за одно имя получил он несколько тысяч франков».
Это («Эмиль») нравоучительное исследование вопроса: как воспитать человека? Какому правилу надо следовать в жизни? Этого правила, этого рода изучения недостает особенно в наше время. Наши нравы смягчены; но занимается ли кто-нибудь правилами нравоучения? В старину было не так. Тогда даже и придворные Людовика XIV, даже Сен-Симон посвящал дни, недели размышлению. Он уединялся. Даже языческие времена имели что-то подобное в нравах и обычаях. Тогда, равным образом, близ общенародных мест, я вижу философов, лицей!.. рассуждают о нравоучении. То же самое и в Риме, в этом обширном горниле честолюбия, где замышляли о владычестве над вселенною. Это было не честолюбие нашего времени, когда дело идет о префектуре или даже и о портфеле; нет, тогда замыслы были обширнее; проконсульство в Греции, в Африке, в целой части света!.. И в такую эпоху является Цицерон, который пишет книгу «О должностях»; а при императорах Эпиктет с своими «Наставлениями», которыми искупаются все беспорядки Рима. Там всегда заметно было движение, нравственный мир, от которого мир перерождался, но где он теперь? Что с ним сделалось? Пишет ли он? Двигает ли он нас? Спросим самих себя: что мы должны делать? Поступать отчетливо, поучаться, размышлять. Где вы это встретите? Нравственный мир затмился от мира вещественного, который дошел также до какого-то величия. Он поучает, он хочет приводить в восторг; этот вещественный мир уже в величии! Англия… вот его престол, его святилище! Это Лувр промышленности! Все в чудном там движении; ничто не говорит там, а все трудится; это машина, род циклопа, который все приводит в движение. Бедность рабочего класса: в этом также величие (?). А железные дороги! Что подобного в состоянии изобрести и сам сатана? Пространство уничтожено: вы сейчас будете в Берлине на лекции Ганца. Парижский дурак может съездить потолковать с петербургским дураком. Гражданственность совершенствуется ли от этого? Увеличилось ли число идей от чудес промышленности? Или только ускорили они движение их? [1] Что произвело сближение этих двух отдаленных точек? Спрашивается, что сообщают? Пусть бы идеи. Но если от них мир не становится лучше? А в чем улучшение? Есть и теперь довольные, то есть которые умеют довольствоваться, но нет более счастливых (??!!). Довольство зависит от нас самих, как мы образовали душу свою. Жизнь зависит от сердца. Вопрос о воспитании: вот и все. Но под воспитанием многое разумеется: оно не оканчивается с детством. Всю жизнь душа может расширяться, а ум возноситься. Исполнение долга – вот цель {13} .
1
Да в том-то и дело: ускорить значит умножить, сообщать во тьме неведения находящимся – мудрость Жирардена и Лерминье, а иногда и Монтескье, и Бентама. Без почты иль без курьера, узнали ль бы вы через месяц, что Жирарден бредил в Сорбонне, или что другой мыслил вслух за океаном. – Примечание автора «Хроники»{23}.
13
В последующих цитатах из «Хроники русского в Париже» незначительные неточности.
Вранье заключено было следующими словами: «Я верю в совершенствование, которое доведет до совершенства».
На другой день в «Journal des Debats» приятельская рука расхвалила вранье Жирардена в силу следующей мысли: «Не будем требовать от века больше, нежели сколько он дать может».
Милостивые государи, да кто вас сделал представителями века?
Если бы все это касалось не до Парижа, то мы, право, готовы б были подумать, что остроумный автор «Хроники» мистифирует нас.
Здешние юристы, кроме Росси, сухи, как их наука, не оживляемая философиею права. Один из лучших юристов Франции, адвокат, ныне президент камеры, Дюпен, запоздалый в науке правоведения от обширной практики в почтенном ремесле своем, насмехался над Журданом, собратом своим au bureau francais [2] , за то, что он советовался с наукою прав у англичан и немцев. Журдана не стало: ученый юридический журнал его прекратился, и французские юристы должны снова слепо верить бредням Лерминье о немецких юристах-профессорах, о Ганцах, Савиньи и пр.
2
во французском суде (франц.). – Ред.