Современники
Шрифт:
Станок и резец выдержали испытание. Он спросил:
— Сколько оборотов станок может дать максимально?
— Тысячу четыреста, но это предел. Это, так сказать, рекламный предел, — ответил директор цеха.
— Я прошу вас перевести на тысячу четыреста оборотов, — твердо сказал Павел Борисович.
Шум, похожий на тот, что пробегает по вершинам деревьев перед первыми ударами грозы, был ему ответом. Люди застыли. Только теперь Павел Борисович заметил, что никто уже в цехе не работает. Толпа стянулась к нему, как железные опилки
— Простите, я не могу этого разрешить. Может произойти несчастье… Ведь так никто еще в Европе не работал, — бормотал директор цеха.
Он был бледен, капельки пота сверкали у него на висках, намокшая прядь волос прилипла к высокому лбу.
— Так работают в Советском Союзе. Ничего не произойдет, я ручаюсь, — уверенно ответил московский гость.
И директор комбината, венгерский инженер, работавший когда-то на одном из советских заводов и знающий, что такое слово стахановца, разрешил произвести эксперимент.
Обороты были увеличены.
— Прошу всех отойти — может поранить стружкой! — громко сказал Павел Борисович.
Эти слова перевели несколько раз, но никто не послушался. А когда над бешено вращающейся деталью поднялся серый султан дыма и раскаленная стружка, извиваясь змейкой, рванулась из-под резца, толпа, ахнув, сама отпрянула. Кольцо раздалось. В нем остались только Павел Быков, стоящий у станка, да Муска Имре возле него. Умные, цепкие глаза венгерского токаря старались поймать, проанализировать, запечатлеть каждое движение московского гостя.
В цехе настала необычайная тишина. Кто-то, сорвавшись с подоконника, вскрикнул, на него сердито зашикали. Те, что стояли поближе, достав часы, следили за секундными стрелками. Когда деталь была готова, директор цеха громко объявил, что она обточена за две с половиной минуты вместо восьмидесяти минут по нормам завода.
И эта самая обыкновенная деталь, какие десятками лежали возле станка, сложенные в аккуратный штабелек, стала ходить по рукам. Ее осматривали как некое чудо, как изумительное произведение искусства.
Вот тогда-то в цехе и раздались аплодисменты, столь бурные, что Быкову показалось, будто от них дрожат устои, поддерживавшие потолок.
Старый рабочий в отглаженном комбинезоне, опустив глаза, медленно подошел к московскому гостю.
— Спасибо, товарищ, — сказал он, не поднимая глаз, — спасибо за урок! Это урок жизни.
Павел Борисович, в котором еще не погасло веселое напряжение работы и чувство победы, одержанной над неизвестным еще врагом, с удивлением ощутил прикосновение большой ладони незнакомца, ладони шершавой, как подошва. Теперь он понял, что перед ним не враг, как он подумал было сначала, а ошибавшийся друг, друг навсегда. И, задерживая его руку в своей, он спросил старика:
— А руки? Для чего вам понадобилось смотреть мои руки?
Широкое, оплывшее лицо старого
— Я когда-то работал в Америке и слушаю иногда их радио, — выговорил он с некоторым усилием. — «Голос Америки». Там говорят, будто ваши трудовые рекорды — выдумка пропагандистов, И еще говорят, будто вместо рабочих у вас за границу посылают партийных функционеров и инженеров. Я не хотел, чтобы меня на старости лет водили за нос.
Теперь Павел Борисович все понял. И им вдруг овладел тот безудержный приступ смеха, который накатывает порой и на людей с большой самодисциплиной, когда тем приходится подолгу сдерживать свои чувства. Московский токарь хохотал звонко и заразительно, на весь цех. И вместе с ним смеялся его новый венгерский друг Муска Имре, смеялись все эти токари, слесари, фрезеровщики, пришедшие посмотреть его работу, смеялся директор цеха. И, наконец, оправившись от смущения, сначала улыбнулся, потом засмеялся и сам старый венгр, пожелавший смотреть руки Павла Быкова.
— Чтоб они все перелопались, эти американские врали! — приговаривал он, трясясь от хохота. — И выдумают же… Я, ребята, теперь скорей приемник сломаю, чем еще раз поймаю волну Нью-Йорка!
— Тебе б давно его надо сломать, дядя Лайош! Голова б светлее стала, — послышалось из толпы.
Обо всем этом со всеми подробностями рассказал мне однажды сам Павел Борисович, когда мы бродили с ним далеко на чужбине, в Италии, по парку города Милана в перерыве между заседаниями Второго Всемирного конгресса профсоюзов.
А потом, несколько лет спустя, довелось мне побывать и на дунайском заводе, в том цехе, где произошло когда-то описанное мной событие. Комбинат тогда уже носил имя Матиаса Ракоши, многое стало там неузнаваемым. Но Муска Имре работал на прежнем месте, и я познакомился со вторым действующим лицом этого рассказа.
Муска тоже стал иным. Его знала вся Венгрия.
Мы присели с ним в стеклянной кабине мастера, и, вспоминая этот давний уже эпизод, венгерский токарь сказал:
— То была искра, а теперь по всем заводам нашей страны бушует пламя.
— И много сейчас у вас последователей?
— Очень много. И среди них тот старик, который попросил Павла показать тогда руки. Он очень хороший рабочий… Только все они не мои ученики, это ученики Павла.
Муска Имре подумал, чуть улыбнулся своими тонкими губами:
— Для всех нас солнце взошло на Востоке!
РАССКАЗ О СТАРИННОЙ МОНЕТЕ