Совсем другие истории
Шрифт:
Лаура Фарина присела на стоявшую подле школьную табуретку. Ее кожа была плотной и гладкой и обладала густым цветом сырой нефти. Волосы были подобны гриве молодой кобылицы, а глаза сияли ярче звезд. Сенатор проследил направление ее взгляда и увидел припорошенную селитрой розу.
— Это роза, — сказал он.
— Да, — ответила она с некоторым смущением. — Я слышала про них в Риоаче.
Сенатор сел на походную кровать и принялся расстегивать рубашку, продолжая болтать о розах. На той стороне груди, где, как он
Она опустилась на колени перед кроватью и занялась шнурками. Сенатор продолжал разглядывать девушку, гадая, чем закончится для них эта встреча под несчастливой звездой.
— Ты совсем еще ребенок, — сказал он.
— Вы не поверите, но в апреле мне будет девятнадцать.
— Какого числа? — заинтересовался сенатор. — Одиннадцатого.
Сенатор вздохнул с облегчением.
— Мы оба Овны, — промолвил он и, улыбаясь, добавил: — Это знак одиночества.
Лаура Фарина не обратила на его слова никакого внимания: она не знала, что делать с ботинками. Со своей стороны сенатор не знал, что делать с Лаурой Фариной. Он не привык к случайной любви, а кроме того, прекрасно понимал, что все происходящее зиждется на унижении. Просто, чтобы протянуть время, он крепко сжал ее коленями, обнял за талию и откинулся спиной на кровать. Тут он со всей внезапностью осознал, что под платьем на девушке нет ровным счетом ничего, что ее тело источает темный аромат лесного зверя, но сердце испуганно трепещет, а по коже катится холодный пот.
— Никто нас не любит, — вздохнул он.
Лаура Фарина хотела что-то сказать, но на слова ей не хватило воздуха. Он уложил ее рядом, потушил свет, и комната погрузилась в тень розы. Она предала себя на милость судьбы. Сенатор начал медленно ласкать ее, скользя рукой по телу, едва касаясь кожи, но неожиданно в том месте, где он ожидал найти живую плоть, пальцы натолкнулись на что-то холодное и железное.
— Что это у тебя там?
— Замок, — отвечала она.
— Какого черта! — гневно вскричал сенатор и, не удержавшись, спросил, хотя отлично знал ответ: — А где ключ?
Лаура Фарина облегченно вздохнула.
— Он у отца, — просто сказала она. — Он велел передать вам, чтобы вы послали за ключом кого — нибудь из своих людей и отправили с ним письменное обещание, что вы уладите его вопрос.
Сенатор разгневался.
— Чертов ублюдок, — негодующе пробормотал он.
Он закрыл глаза, чтобы успокоиться, и в темноте повстречал себя. «Помни, — услышал он, — будь это ты или кто-то другой, тебе уже немного осталось, и самое твое имя скоро будет забыто».
Он подождал, пока пройдет дрожь.
— Скажи-ка мне одну вещь, — попросил он. — Что ты слышала обо мне?
— Хотите правду,
— Правду, как перед Богом.
— Ну, — рискнула Лаура, — говорят, что вы еще хуже остальных, потому что вы другой.
Сенатор не расстроился. Он долго молчал, закрыв глаза. Когда они открылись, она увидела в них схлынувшую волну его самых потаенных желаний.
— К черту все! — решил он. — Передай этому сукиному сыну, твоему папаше, что я разберусь с его вопросом.
— Если хотите, я сама могу сходить за ключом, — предложила она.
— Забудь про ключ, — остановил ее сенатор. — Просто ляг, поспи со мной. Хорошо, когда кто — то рядом, когда тебе так одиноко.
Она положила его голову себе на плечо и стала смотреть на розу. Сенатор обнял ее за талию, зарылся лицом в горячую, пахнущую зверем подмышку и отдался волне удушающего страха. Шесть месяцев и одиннадцать дней спустя он умрет в точно такой же позе, униженный и отвергнутый всеми из-за публичного скандала с Лаурой Фариной, плача от гнева и тоски по ней.
Маргарет Этвуд. Долгий век свинца
Его похоронили полтора века назад. Выкопали яму в вечной мерзлоте и положили его туда, чтобы не добрались волки. Во всяком случае, так можно предположить.
Когда рыли яму, мерзлая почва на воздухе оттаяла, а потом, когда его закопали, она снова замерзла, и теперь, когда покойника извлекли на поверхность, он был весь в ледяном панцире. Сняли крышку гроба, и его смутные очертания просвечивали сквозь сплошную корку, как просвечивают в кубиках льда вынутые из морозильника ликерные вишни для затейливых тропических коктейлей.
Затем лед растопили, и он стал ясно виден. Он почти не изменился с тех пор, как его похоронили. Вода между губами замерзла, они раскрылись, и в удивленном оскале обнажились зубы. Лицо было темным, как пятно на скатерти, но в остальном все было на месте, и даже глаза сохранились, только белки приобрели цвет чая с молоком. И этими подкрашенными чаем глазами он внимательно смотрел на Джейн: взгляд у него непроницаемый, невинно-простодушный, невыносимый, удивленный и в то же время задумчивый, как у оборотня — человека — волка, который застигнут вспышкой молнии как раз в мгновение своего жуткого превращения.
Джейн редко смотрела телевизор. Раньше, бывало, больше. Обычно по вечерам она смотрела комедийные сериалы, а когда училась в университете, то смотрела «мыло» о больничных буднях и богатой жизни, просто так, чтобы подольше не браться за дело. На какое-то время — не так давно — она пристрастилась к репортажам о катастрофах в вечерних выпусках новостей; она устраивалась на диване буквой «Z» и, накинув плед на ноги, с чашкой горячего молока или чего-нибудь покрепче расслаблялась перед сном, сбрасывала с себя дневную суету.