Союз сердец
Шрифт:
– Ты это… Help yourself.
Помог себе я щедро – впрок. Выпил и чмокнул ее в коленку. Сразу же завелась. Коленями на диван, запрокинула мне голову и целоваться. Делала это она, как большая, но с каким-то отчаянием. Оторвавшись, протянул руку к бёрбону. Xуйнул полстакана, прямо с ледышкой. Стараясь сделать это культурно, отрыгнул в полость рта, перебулькнул обратно в стакан.- А где твои предки?
– На службе.
– Оба?
– Мать умерла.
– О! Прости…- Подумал и допил. Дождался, когда она выпьет сво и коньяк, вздохнул и налил нам обоим. Битлы пели: Help! I need somebody, help!
Not just anybody, help! 3
(
– Кто-нибудь есть? Братья-сестры?
– Никого. У других хоть двор был свой. Компания…
Язык у нее развязался на тему об одиночестве. Гипофизной царевны-лягушки в заколдованном замке. Как хотелось отсюда наружу. К ребятам, которым родители с ней запрещали. Но она их сумела взять – ребят. «Вот этим!» – по-свойски похлопала меня по гантели, которую затем вытащила из-под ремня и осторожно положила на стекло. В этом районе – Круглой площади – все чердаки, все под валы и бомбоубежища знает, сказала она, как свои пять. Я засмеялся. Снова выпили и закурили. Ребята тем временем стали расти…
– Акселлерация,- поддакнул я.
– Гуляют с соразмерными. Но не забывают. Даже от жен прибегают иногда. Не веришь? От здоровенных своих кобыл.
– Верю: почему не верю…
– И знаешь, почему?
Ткнула сигарету в пепельницу, стала расстегивать мне ремень. Освобождая оперативное, развел свои руки – сигарета в одной, бёрбон в другой. Она морщилась от дыма и усилий по извлечению. Хотя стало всеочевидно, от смущения я констатировал вслух:
– Не стоит…
– Поставим!
Вывернулся, белея и с видом сдачи на произвол. Не выпуская его из рук, отошла по дивану на коленках и наклонилась. Yesterday, love was such an easy game to play… 4
( Вчера любовь была такая легкая игра (англ.). )
Минет есть минет, испортить трудно. Разве что откусить. С другой стороны, было жалко – и ее, и себя. Прихлынули пьяные слезы. Я сглотнул их, глядя на сигарету в своих пальцах. Безумно хотелось мне сделать затяжку. Но казалось неэтичным по отношению к ней, так старающейся, и я просто смотрел, как нарастает пепел, держась прочно, что есть свойство американских. Потом спохватился, что молчу. Пару раз выдохнул якобы в кайфе. После чего решил, что уж выпить позволить себе я могу. Медленно запрокидываясь, выпил до дна и уронил в стакан свой окурок, который зашипел. Донышко было вогнутое, я перекатывал его по макушке, по своей, наблюдая сверху за ее головой. Сложившись вдвое, трудилась она так, что юбчонка подпрыгивала, а я с окурком в стакане на своей голове возвышался над нею, пытаясь понять, что я, собственно, чувствую. Кто будет спорить? Минет, конечно, ценность абсолютная, но в данном случае – третьем моем по счету в жизни – мне в этом нужно было себя заверять дополнительно. Не леопард, не пантера, но была в ней, малышке этой, хищная алчность зверька – какой-нибудь ласки. Чем больше старалась, чем дольше кивала своей головой, тем несомненней становилось, что я подавляю неуместное здесь чувство. Отвращение.
Вот именно. Все отвращало меня. Вращало мои мысли назад. К выходу. Прочь…
Вдруг
Я оторвал ее голову. Обслюнявлено член шлепнул меня по животу. Она щелкнула клавишей, и, оставшись без музыки, мы услышали шаги…
– Свет,- шептал я,- свет включи…- Но она просто села. Как примерная ученица. Ей-то что, рот закрыла, и ладони на коленки. Тогда как мистер мой Юниверсум обратно не влезал. Чтобы застегнуть его в брюки, сначала нужно было мне их расстегнуть. Сердце билось.
Вспыхнули щели дверей, две оказалось их тут. Я дернул кверху узел галстука, отвалился от хозяйки, прикрылся полой пиджака. Вроде ни при чем тут. Сумерничаю этак…
Двухстворчатая дверь распахнулась своей половиной, отбросив нас в темноту, но при этом озаривши полкомнаты. Глобус с провалом на месте Америки. Столик с бутылками. Было, конечно, накурено. Входивший как споткнулся. Штиблета сияла. Незабрызганно – был, очевидно, доставлен со службы машиной, которую я не расслышал. Из-за дочери этой, освещенной по контуру сзади фигуры. Стояла она на пороге. Казалось, что улыбается. Но сдавленно-гневный голос иллюзию опроверг:
– Где угодно, только не здесь! Сколько раз говорить!..
Шаг назад с закрыванием. Последнее, что я увидел на свету был портрет над кроватью. Глазам не поверил! Черный креп на портрете посвящен был Кеннеди. Джону Эф.
Дверь закрылась.
Когда щели погасли, я выдохнул. Проблема отпала – с мистером, кстати, то же. Я привел себя в порядок и уперся кулаки в диван.
– Ты куда?
– Предок же…
– Все нормально! Наливай…
– Грязный стакан.
Поставила чистый. Раздвинув Евразию, вынула водку:
– Сейчас я…
И вышла. Как была – босиком…
Может быть, померещилось? Вместо Кеннеди сейчас чернел квадрат – с тем же проблеском стекла. Вдруг меня продрал озноб. Вместо стакана взял половинку гантели, стиснул липковатый чугун.
Прошелестела машина на улице.
В доме была тишина.
Вдруг раздался удар. Резкий, круглый. Я поднял голову к потолку. Там, наверху, раскатились шары начатой партии в бильярд. Я приблизил часы на руке. Бильярд был в начале второго. Отвлеченно подумалось о преимуществах жизни в особняке.
Без соседей шары можно всаживать хоть до утра.
Вернувшись, она сказала:
– Все в порядке!
И взялась за свое. Я держался за стакан на диване, слушал, как предок забивает шары. Потомок, она прилагала усилия, хотела сделать мне хорошо. Но я ничего не чувствовал. Даже отвращения. Как под наркозом. Полная анестезия. Жутко хотелось, впрочем, курить. Взял ее за плечо. Резко разогнулась.- Не хочешь?
– Не так…
– Что, плохо делаю?
Свет настольной зажигалки выхватил выражение искренней тревоги. Затянувшись, я выпустил дым.- Делаешь хорошо.
– Так в чем же дело?
– Во мне, наверно. В нем, быть может, тоже,- кивнул я на потолок, откуда доносились удары одинокой, но ожесточенной игры.
– Да забудь ты про него! Давай, сосредоточься.
– На чем?
– А как ты хочешь?
Я пожал плечами.
– А что воображение подсказывает?
Картины одна другой ужасней. Где щекой на цементе глядел я на решетку водостока, куда струя брансбойта смывала мою кровь. Где, истлевая, толкал я вагонетку, груженую урановой рудой. Невольно я усмехнулся, чем ее приободрил: