Спасатель
Шрифт:
Пока Иван Степанович размышлял, я прикурил, выпуская в чистый воздух ароматный дым турецкого табака.
– Думал. Читал. Даже ходил в некоторые места по первым годам нашей жизни тут, когда нам здесь трудно было. Что тебе сказать? С деньгами везде неплохо. – Усмехнулся проводник.
– И не путайте туризм с эмиграцией, - поддакнул я. – Проходили и такое.
– Точно, - подтвердил Тарабрин.
– И всё же, – настаивал я. – А то вдруг нас библейским потопом накроет. Как там по тексту… Только один Арарат торчать над морем будет. Не так уж и далеко от нас эта
Тарабрин задумался.
Я не торопил.
– Аргентина, - наконец разродился проводник. – Аргентина конца девятнадцатого века. Самое либеральное законодательство для эмигрантов. Землю власти раздают немерено под пахоту, но в пампасах. Для европейцев там холодновато, а для нашего народа в самый раз. Аргентинский крестьянин больше скотовод, нежели хлебороб. Мясо ест чаще, чем белый хлеб. Немаловажно и то, что во всей латинской Америке это будет самая ««белая»» страна. И, какая-никакая, цивилизация уже есть. И религию свою никому там не навязывают.
– Они разве не католики?
– Большинство католики, но не упёртые как поляки, и с папой римским у них свои зарубы.
– А Соединённые штаты? – удивился я. – Там же по статистике четверть тыщи церквей не считая сект.
– Там каждого будут через коленку ломать, чтобы становился стопроцентным американцем, несмотря на вероисповедание, - сплюнул Тарабрин. – А в Аргентине всегда позволяли пахнуть по-своему. Во внутреннюю жизнь общин не лезли, если с налогами всё в порядке. Да и зерно на рубеже тех веков хороший экспортный товар. Особенно, если самим в Европу его возить. А чего ты об этом задумался?
Не стал я скрывать своих страшилок. Все же у меня вот-вот ребенок родится – о нём подумать не грех. О его будущем.
– Да твои сведения о том, что ледник тает, подтолкнули к таким мыслям. Ты же не жил во времена всеобщей истерии о глобальном потеплении. – Выдвинул я свои резоны. – А я такой информации нахлебался.
– Ну, у нас тут фора по рельефу большая, - убежденно заявил проводник. – Черного моря, как такового, пока еще нет. От Керченского пролива верст на полста южнее там такой водопад грохочет – любо-дорого посмотреть. Дон с Днепром, да и с Дунаем вместе, море не зальют полностью, даже если ледник совсем растает. Тут проран на Босфоре нужен, чтобы каждый час вода кубическими километрами вливалась. И то не сразу всё затопит. Так что тыщ двадцать лет у нас в запасе есть. Я так думаю.
– Не ошибся где с расчётами? – спросил я с подозрением.
– Да вроде нет, - пожал плечами Иван Степанович и усмехнулся. – Иди уже к жене. Решай с ней там планетарные вопросы. А меня погреб ждёт. К тому же надо еще забрать арендованный самосвал с керамзитом на обсыпку этой бетонной коробки. И назад его вернуть уже пустой. Кстати, а чего сам арендой в других временах не пользуешься?Выгодное дело при недостатке механиков в своём хозяйстве. Платишь там за три дня, а тут эксплуатируешь все три месяца. Главное вовремя отдать.
И хохочет.
Ночевал у жены в поезде. Ужинали. Разговаривали, держась за руки. В глаза друг
««Птичье молоко»» привело Василису в восторг. Больше названием, чем вкусом, как я понял. Акушерка, которая с нами ужинала, была откровенно в шоке. Да и название это превратилось в кондитерский бренд только в шестидесятых годах ХХ века из откровенной хохмы кавээнщиков. А до того на Руси это было символом того, чего нет и быть не может по определению.
Утром, позавтракав, отправился обратно к себе в ««Неандерталь»» через ХХ век. Попался настырному продавцу полосатых палочек, от которого ушел через свежевспаханное поле, на котором тот плотно застрял на своих ««жигулях»». Тут ««патрик»» зверь-проходимец. Я бы и штраф спокойно заплатил, но попал транзитом во времена Брежнева, а советских рублей в кармане ноль, да и номера для гайцев на пикапе непривычные. Так что счел за благо уйти прямо на виду обалдевшего гаишника в темпоральное окно. Всё равно никто ему не поверит.
Странно, я по этой глухой подмосковной дороге сколько раз через времена ходил, а гаишников на ней ни разу не видел. А тут на тебе… засада.
В ««колхозе»» первое, что бросилось в глаза - моряки в противогазах и ОЗК. С лопатой и пластиковым мешком хлорки в руках куда-то целенаправленно топают.
– Ты что, им учения объявил?
– спросил я наблюдавшего за ними мичмана, вылезая из машины.
На что Никанорыч только усмехнулся.
– Считай, что учения. Но не моя эта инициатива, а Вась-Вась.
– Кого? – удивился я.
– Васюка. Врачихи новой. Она тут вчера Мертваго строила как первогодка по поводу норм гигиены в полевом лагере. Заставила кухню перенести в ««концлагере»» подальше от сортиров, как по Уставу положено. И хлоркой отхожие места присыпать. А сегодня распоряжение вышло хлорировать все отхожие места в ««колхозе»». Все, какие есть. Мертваго её приказ передал лично мне с большой просьбой выполнить, как указано. Вот я и запряг своих ранбольных выздоравливающих. Остальные мужики все при деле, да и объяснять им, что надо делать, долго. А мои привычные. На морбазе также хлоркой очки присыпали, да и на коробочке гальюн с той же хлоркой драили.
– Что? Настолько суровая баба оказалась? – удивляюсь.
– Конь с яйцами, - подтвердил мои подозрения мичман. – Видел бы ты нашего статского советника – юнкер двоечник перед фельдфебелем, которому лекцию по науке гигиены читают, поставив по стойке ««смирно»».
– А во что еще она влезла? – почесал я под мышкой, подозревая серьёзные тёрки.
– Больше пока ни во что. Гигиена и санитария. Вот кого бы санитарным врачом к нам в Измаиле надо было ставить. Не было бы тогда в магазинах и пивных мух да тараканов. А в санпропускник сегодня не ходи. Они там все керосином воняют. Я им целлофановые пакеты выдал головы закрыть. Но всё равно духан такой, что мухи дохнут.