Спасатель
Шрифт:
Знаете, что я понял?
Что Писатели действительно существуют.
И мощь их чудовищна.
ГЛАВА 16
Правильный Путь никогда не заканчивается
Все ли из нас понимают это?
Я не хочу быть Спасателем.
Сначала меня такая участь забавляла, потом прельщала, даже гордился: ну как же, эмчээсовец планетарного масштаба, Избранный. В процессе путешествия постепенно начал осознавать — не хочу. Сейчас осознаю это с особой остротой. И в прошлой-то жизни меня не тянуло к оседлой жизни. Сами подумайте, что я имел на старте: перспективно-емкая Москва, правильные
Засел бы Федя в какой-нибудь именитой сырьевой корпорации, для начала в должности трейдера, с окладом в тройку тысяч баксов и бонусами в полтора десятка таковых, торговал бы «газиками» на Европу, катался бы в престижные и бестолковые командировки. Дальше — больше, вот я уже и начальник отдела, а потом и дивизиона — там размеры валящегося бабла уже и счесть трудно. Оброс бы привилегированными акциями, став значимым миноритарием, ударился бы скупать недвижимость на Родине и подальше, с перспективой превращения в нормального такого рантье…
Дальше по накатанной. Можно остаться в России, забежав за тын Красивой Жизни. Можно удрать, потратить всю жизнь на переезд. А что? Женитьба на американке, глупой, но симпатичной, — ведь именно такие результаты восприятия нужного дает правильный аутотренинг, девки с кислой рожей и занудными богатыми родаками, потом неизбежный переезд в США. И погнали…
Непременная ежедневная писанина в русских социальных сетях на русском же языке и бывшим соотечественникам адресованная: на все актуальные темы, че уж услышу. В основном напишется изобличающе-политическое: как хреново оставшимся в тухлой Рашке и как рьяно я зашибисею в Великой Пиндосии или Британии. А уж детям моим какая лафа будет.
Обратиться полностью будет невозможно, это правда. Не писать каждый день по-русски не получится, душа просит, не смогу без этого, хотя публично в том и не признаюсь. Родня иноземная — унылая свинина, ни хрена им не надо, ничто их не интересует, тот же социальный планктон, что и раньше. Власть на поверку ничуть не белее старой, давно привычной. А степень осознания собственной мизерной социальной и культурной валентности странному обществу себялюбов стремится к абсолютному максимуму с истерикой в конце. Порой взвыть хочется.
Однако все идет по плану — ты ж влился, ура! Волноваться не о чем — не ты сам, так твои дети научатся менять мир в соответствии с растущим объемом желудка. «Потребляя — изменяй!» И вот уже появляется потрясающая трудоспособность, определенная устоявшейся привычкой жрать все больше и больше. Отпрыски пойдут еще дальше — они уже научаются не просто отращивать защечные мешки, но и массировать их складками планету так, что весь мировой ништяк течет прямо в пасть — к тебе.
Все это называется страшно — «успешность».
Идиотическое слово вбивали в меня с первых классов элитной школы, с первых олимпиад и первых же ученических докладов. Успешность давай! Мне почему-то такая перспектива никогда не нравилась. Скучна эта «успешность», нечего будет сказать самому себе в самый последний миг, натягивая на глаза гробовую крышку. Ну жрал… Ну пузо трескалось… Больше биологической нормы не смог, облом. И это все?
Наверное, я когда-то понял, что есть всего два статуса, за которые стоит биться по-серьезному: статус «реально жрущих все новое» и статус «реально открывающих
Безбашенных путешественников и авантюристов примерно столько же, никак не больше. Они тоже познали и познают. Ипостаси чем-то похожи, кстати.
Есть и вообще уникальные случаи, когда две эти сущности сливаются воедино, — лично знаю одного такого человека, миллионера-авантюриста. Но это столь редкий случай, что Федя на такие вероятности не претендует.
Не подумайте, я не агитирую, меня ни капли не интересует, что лично вы выбрали, к чему тяготеете и подо что подводите базу. Только про себя. Вышло так, что к окончанию высшей школы я уже выбрал способ жизни. Не буду рассказывать и перечислять постулаты, описывать, как я к этому шел, что терял, где побывал, что там видел и что испытал.
Достаточно одной поверки — меня тоже выбрали.
Курирующие проект Писатели.
А почему? Да потому что моя оценка собственного предназначения оказалась верной. Правильная оценка. Может быть, самая главная в моей короткой жизни. Нет, я конечно же такое доверие свыше оценил и объективно с ним согласен. Вот только путь, после высокой оценки нарисованный мне в виде дорожной карты, меня никак не устраивает. Ошиблись вы немного, Писатели, подождать бы вам нужно было, пока Федя устанет в пути, постареет, обзаведется теплым клетчатым пледом, обрюзгшим догом и дюжиной высокоэнергичных внуков, украденными ножницами отрезающих тяжелые кисти, — прям с фиолетовых штор темного кабинета, выдержанного в викторианском стиле…
А он еще не устал и образа жизни менять не намерен.
Вот как после всего этого мне сидеть сиднем в каком-то замшелом замке, обрастая жирком в амплуа тривиального Главснабженца? И еще: мне почему-то кажется, что Писатели несколько умней, чем это представляется поначалу. Не вложили ли они в сам термин «Спасатель» более широкие задачи и достаточно многослойные смыслы?
Как знать.
В местечке, за характерное сходство миниатюрной бухты с крымским природным чудом на карте отныне обозначенном как Балаклава, мы задержались на три дня, виной чему оказалась неукротимая природная стихия — ураган налетел. Как в песне: «Какой большой ветер напал на наш остров…» Когда крепчающие шквальные порывы начали мотать вершинки сосен, закрепившихся на краю «сторожевых» скал бухты, мы с Маурером прогулялись к океану, чтобы посмотреть на обстановку. И там наш шкипер-романтик, стоя с непокрытой головой на огромном камне, под которым разбивалась в мелкую пену вздыбившаяся вода, классически послюнил палец и поднял его кверху.
— Хороший океанский шторм идет, от десяти до одиннадцати баллов! — с чувством глубокого удовлетворения прокричал он.
Это был приговор нашим планам.
Хотя шторм, как выяснилось, оказался несколько послабее, чем предсказывал Ули Маурер. Что вполне простительно морскому волку, коли он настоящий романтик.
Стихия впечатляла.
Даже в тихой бухте стоячая волна поднимала и опускала «Клевер» так, что пришлось закрепить швартовы заново, кинув еще один конец за толстый ствол старого кедра. Птицы забились в щели и гнезда, рыба ушла в глубины, впрочем, не вся: пара местных косяков привычно укрылась в бухте — не нам одним пригодилась тихая заводь.