Спаситель
Шрифт:
– Воистину блаженный.
Немой проигнорировал уколы своих попутчиков, обогнал их и спокойно пошел вровень с телегой.
Спустя час выбрались на узкую вспученную ливнями дорогу, вскоре показались первые лачуги. Их бедный вид усилил отчаяние путников. За ними выступили черные тыны острога, выросшие будто до небес, дозорная башня над воротами взирала хищным оком.
– Больно тихо тут, – прошептал Савка, выводя лошаденку на дорогу.
Подгородная слободка – едва ли больше пары десятков дворов. Да и дворами-то
Вдобавок над башней в небе свернула молния и покатилась с запозданием громовая канонада.
– Да ужо наторгуем тут, – настороженно вращал головой Данила.
Путники предположили было, что жителей похитили набежавшие степняки – уволокли в ясыри киргизы, но во втором от края дворе у разбитого курятника в золе стоял чумазый ребенок лет шести и глядел на них, будто на диковинных зверей.
Раздавшееся неподалеку хрюканье приободрило Савку.
– Что малой, тятька твой где? Хлеб привезли.
Прозвучало это жалко в таком бедном дворе – ни скотины, ни лабазов, ни огородов. Черная изба – будто мертвый сруб гаревый.
Ребенок молчал, продолжая беззастенчиво пялиться на путников.
Мужики посмотрели хмуро на безмолвную стену острога.
– Уж лучше свисты разбойные, чем тишь такая, – озвучил всеобщий страх Антон и нарвался на проклятия.
– Воротиться надобно. Большо повезет – тунгусов сыщем, обменяем на ножи, Макар выплавит в топоры.
– Твоя правда, – повеселели все.
– Дойдем уж вровень по слободке, и взад. Вассиан и сам не велел в острожек ходить, скверной мараться.
– Так и быть.
Дивясь нищете подострожной деревушки, путники все-таки встречали признаки жизни – то петух кукарекнет, то закричит кто-то пьяно в избе, то лошадь взоржит. У шестого двора послышались крики и даже смех. Добрались, ближе к стене у ручья неожиданно обнаружили вероятно всех жителей – на дворе теснилось мужиков восемь все тощие, с дикими глазами, босые почти все, кроме двоих в лаптях, рубахи – перелатанные, рваные. Окружали они избитого тунгуса, привязанного за шею к тыну. Тунгус казался уже неживой – глаза заплыли на окровавленном лице.
Дикие лица мужиков обернулись на четверку путников.
– Доброго дня, христиане! – поприветствовал их Савка.
Никто не ответил и не кивнул даже. Мужички в ответ смотрели молча, недобро. Один крестьянин с щучьим лицом, лишь задрал острый подбородок и прищурил глаз.
– Вы кто такие будете-то? – спросил он нахально.
– Пашенные мы с Урюпа, хлеба на продажу привезли.
Половина мужиков при этих словах усмехнулась, переглянулась, а остальные поглядели на ноги путников – у всех, включая немого на ногах были пусть и старые, но сапоги.
Все сверлили взглядами путников, телегу – неприятно, люди вроде и русские, а холодком веет.
– Опоздали мы на ярмарку? – с улыбкой
– Да уж опоздали! – засмеялись мужики. – Да ничаво, у нас ярмарка вишь от пасхи до пасхи. Хошь степняка на хлеб обменяем? Добрый раб, а? Токмо чур сапоги впридачу. И лошадку! На ней теперь же не доедете в свой Урюп – киргизы по дорогам рыщут, а вы к запощению привычны али как… раскольщички?
– Сице сталось, православный православных у вас привечает? – Данила с трудом гасил ярость улыбкой.
– Кому православный, кому – веры изменщик.
– Хороши разговоры на краю земли. А повеселей песен у вас нет?
– Воротимся, – шепнул ему Антон, тронув за плечо.
– Амо же вы, православные? – закричал щучьелицый видя, как путники поворачивают вместе с телегой. – Обождите! Обменяем твой хлеб на вареную крапиву да на жареную саранчу!
– Молчите! – яростно шептал Антон сутулясь и напряженно двигая лопатками. – Пущай смеются, лишь бы уйти.
Смех и шутки, летевшие в спину вскоре действительно утихли, путники дошли уже до конца деревушки. Надвигался вечер. На душе немного полегчало – вроде бы страшное позади, но все же указание Вассиана осталось неисполненным.
– Что Вассиану скажем?
– Да так и скажем – едва ноги унесли.
– А бо можа испытывал нас Вассиан, а? А мы не дошли-то?
– Убо испытание – на плахи под топоры казацкие угодить?
– А большо и то!
– Скоморошничаешь да не весело!
– А я честно скажу, братья, – серьезно хмыкнул Савка, гладя лошадь, – ежель меня на угольях жечь начнут казаки, не верю еже хозяином своему языку останусь.
– Не болтай, Савка! Честно скажем Вассиану – в посаде мены нет. Народ о топорах и косах не ведает, травой-бурякой питается, на лягушек ватагами ходит. Да у них даже копалок нет! Сами видели.
Все повеселели.
– Дело говоришь!
– Поди сами живут грабежами. А с такими грешно дела ведать.
– Воистину прав Вассиан – сатанеет мир.
Тут из-за последнего дома на четверку выскочил низкорослый полуголый мужичонка с подбитым глазом.
– Куда же вы, люди добрые?
– Чего тебе? – строго спросил Антон.
– Да вы не обижайтесь на этих босяков бездельных! Хлеб нам надобен – обменяем на что хотите.
Путники остановились.
– Ты почем знаешь? Ты кто такой?
– Я Васька, сын Бармошки. Тута из переселенцев.
– Да не бреши, Васька, нешто есть у вас топоры да косы?
– И топоры и косы есть, новехонькие. И гвозди есть даже и лодки, если надобно.
– Откуда же тут?
– Да вы окраю слободу обошли. Вона там избы добрые, – мужичонка махнул рукой на запад, Климов двор, хочь бы, у него хозяйство большое, все есть. А хлеба нет. Мы казенного ждем, горемыки, да пожаров боимся.