Спаситель
Шрифт:
Лес…
Что-то осталось.
Обгоревшие стволы, почерневшие внизу, но сохранившие какую-никакую листву или хвою, там, в вышине. А вот травы и кустарники превратились в этот гребаный пепел.
Маг…
Маг покачнулся, но усидел.
Его лицо покраснело от натуги. И вспухли кровяные жилы. И подумалось, что если он сейчас упадет, то это конец. Пламя было живо. Пусть Верховный и не ощущал жара, но вот оно, скользит огненными змеями по пеплу, спешит обогнать наглых людей…
Перескакивает через спекшиеся черные туши.
Кто
Лесной бык?
Или лось?
Или кто-то еще? Главное, что сквозь оплавившуюся плоть выступали желтоватые, обожженные кости. В горле запершило. И Верховный стиснул зубы, сдерживая тошноту.
Тянуло… чем-то. Будто ветер донес запах чужой боли или еще чего-то, столь же не имеющего воплощения, но ощутимого. И маг встрепенулся, привстал на стременах, руки вытянул, явно собирая эту вот… мерзость.
Чем бы она ни была.
Стало еще холоднее.
И…
Это длилось. Как и безумная скачка по лесу, который все никак не заканчивался… первым опал пепел. Он, приклеившись к коже рук, все же оставил лицо чистым. Или просто маска обладала свойством защищать себя? Главное, Верховный сумел поднять руку и снова коснуться золота.
Теплого.
Раскаленного даже.
Следом вернулись звуки. Хриплое… дыхание? Да. Натужное, с присвистом. Его, Верховного, собственное. Стук сердца. Храп лошади, которая тоже устала. С мокрой её шкуры валились клочья пены, смешанной с пеплом.
Чей-то вой.
Скулеж.
— Заткнись, — жесткое слово, брошенное Ицтли. И выдох. — Извините… я… не думал… звуков не было.
— Все, — маг первым придержал лошадь. А может, та сама замедлила шаг.
Животные дрожали.
Животные устали.
— Что… это… было? — Ицтли выдыхал слова, после каждого делая новый вдох, словно без него, без воздуха этого, который все еще пах конским потом и гарью, он не мог говорить. — Я… ничего… не слышал. Звуки…
— Мне пришлось ставить куда более плотный щит, чем я думал… там не просто пожар. Там энергетическая аномалия… — маг задыхался, но говорил. — И выброс силы имел место. Если бы я ослабил, мы бы…
— Сгорели? — Верховный пытался нащупать флягу. В пересохшем рту язык прилипал к зубам.
И вкус пепла никуда не исчез.
Он оглянулся, убеждаясь, что и Ксочитл, и Императрица здесь.
— Не совсем… то есть, не сразу. Но такая энергия… мощная…
— Весьма, — подала голос Маска. — Вам повезло.
Повезло.
Несказанно.
А рассвет тронул небеса свежим золотом. Солнце спешило начать обычный свой путь. И в свете его было ясно видно, сколь жалки они.
— Но с другой стороны она дала мне силы оградить… — маг наклонился, сползая. Он явно дрожал, и того гляди дрожь эта грозила перерасти в конвульсии. — Надо… отдохнуть… немного.
— Надо, — Ицтли сам спешился. — Дальше. Чем дальше уйдем от этого места, тем лучше. И лошадей надо вести, чтоб остыли. Других, боюсь, не найдем.
Разумный юноша.
Хотя
Верховный сполз с лошади и немеющими руками — пальцы, сжимавшие повод, с трудом разжались, — попытался ослабить подпругу. Но то ли он успел позабыть, как обихаживать лошадь, то ли все же в пальцах дело и в собственной слабости, но… не гнулись.
Никак.
— Позвольте, господин, я сам, — Акти оттеснил Верховного.
И возражать тот не стал.
Похоже, путь предстоял долгим. И вновь у Верховного появились сомнения, что сил его хватит…
Должно.
Боги не допустят иного.
Глава 11
Ирграм
Он ненавидел боль.
Боль сопровождала его всю жизнь, с того самого возраста, когда он стал достаточно большим, чтобы помнить.
Боль и голод.
Голод и боль.
Нет, со временем и боль стала привычной, и с голодом он стерпелся. Потом и вовсе голод отступил, а вот боль осталась… изнуряющая, выматывающая, рожденная недовольством наставника. И такая же, но уже сотворенная самим Ирграмом, который желал достичь большего.
Казалось ведь, что если он сумеет, то боли станет меньше.
Острая.
Боль-наказание.
Долгая.
Боль-раскаяние.
Боль-стремление к совершенствованию. Боль-ярость и боль… сколько разной, всякой. Но нынешняя отличалась. Она рождалась волнами, извне, и устремлялась к тому, что можно было счесть центром его нового тела. Она будоражила и разрушала это тело. Ирграм, кажется, даже поскуливать начал.
Или только про себя?
Главное, что боль все же вернула его из небытия. Он осознавал себя, как и то, что стал он меньше, слабее…
Он поспешно скатал тело в шар.
А шар заставил измениться. В привычной форме тело… да, было легче. Сориентироваться — так точно. Он все еще находился в пещере с бассейнами, заполненными голубоватой водой. И свечение никуда не делось, и сила…
Сила исходила.
Проходила внутрь, оседая внутри пластины.
А вот…
Увидеть себя же, скукожившегося, сжавшегося в комок, лежащего рядом, было, пожалуй, странно. Как и то, что Ирграм четко знал, что он не лежит, но стоит. Но и то, что лежащий был им же не оставляло сомнений.
Это… что такое?
Он заставил тело изменить форму, становясь собой же. Почему-то показалось важным. Боль постепенно отступала, и страх уходил. Оставалось недоумение.
Ирграм все же решился сделать шаг. И еще один. Лежащий он не шевелился. Ирграм замер.
Прислушался к ощущениям. Сила… сила больше не представляла опасности. Пусть она и проникала в Ирграма, но теперь его тело снова приспособилось, на сей раз к потоку. Или дело не в нем, но в пластине? Как бы там ни было, сила теперь просто была.