Спецназ

Косарев Владимир Александрович

Казарма…

…В три ночи притащился Симаев – кривой, как аксельбант. Аккуратно пробрался в канцелярию, затих там.

…Приходил проверяющий – майор не из нашего батальона – погонял меня по Уставу внутренней службы, я ответил. Походил майор по казарме, во все раковины в умывальной комнате заглянул, вроде, доволен остался.

Голова у меня немного гудела от суеты, спать хотелось ужасно – с четырех до шести утра самые тяжелые часы. Я наказал дневальным чуть что, толкать меня нещадно, а сам прилег на крайнюю к взлетке

койку и закрыл глаза.

Очнулся от сильного толчка в плечо.

Надо мною склонился мой дневальный и бешено тряс меня.

– Товарищ младший сержант, товарищ младший сержант! Там Рыба повесился!

Что??? Как???

– Где? – я спрашивал уже на бегу.

Мельком глянул на спортгородок – пусто!

– В туалете! – дневальный чуть не плакал.

– Буди капитана! Срочно! – я завопил, как подстреленный, и бешеным ураганом влетел в туалетную комнату.

Там на брючном ремне, привязанном за трубу под самым потолком, висел Рыба, а второй дневальный держал его за ноги и силился поднять как можно выше.

Я ринулся на кафельную перегородку между унитазами.

Выхватил штык-нож и исступленно начал пилить этот проклятый брючный пояс. Упругий, жесткий, брезентовый, он плохо поддавался тупому лезвию армейского штык-ножа – ведь любому дураку ясно, что штык-нож к «калашу» не точится никогда в жизни! Его задача – колоть и рвать противника, проволоку кусать, а не выкройки вырезать!

Дневальный, красный от ужаса, держал Рыбу и что-то кричал. Я не слышал его, я вообще ничего в эту секунду не слышал, главное – перепилить ремень!

Вжиг-вжиг! Миллиметр за миллиметром!

От напряжения ладони стали влажными.

Наконец, последняя нить лопнула под напором стали, и Рыба мешком рухнул на пол.

– Дышит?

Ребята пощупали Рыбу, похлестали его по щекам.

– Дышит! Успели…

Рыбаков лежал на отполированном кафеле и не подавал никаких признаков жизни. Шея его покраснела, натерлась о жесткий брезент ремня.

В ухо мне кто-то жужжал, оправдываясь:

– Он попросил меня выйти, мол, стесняется… Я вышел… а потом хрипы услышал, шорохи… Заглянул – а он висит, ногами дрыгает… Ну я заорал… Женька прибежал… Потом за тобой побежал…

Рыбаков не шевелился.

Я заревел так, что могли услышать в штабе:

– Встать! Сука!

Ноль движений.

Ах ты тварь!

Я наклонился и тряхнул его за грудки с такой силой, что затрещал китель замызганной робы. Живой он, падла, живой! Глаза дергаются, моргают, хоть и закрыты, губы трясутся. Захотелось вжарить ему между глаз со всей дури!

Тут появился Симаев. И «вжарить» я не успел.

– Что случилось, Стриж?

Я выгнал дневальных и рассказал все, как было, совершенно ничего не утаивая и не скрывая.

– Он дышит, товарищ капитан, просто вставать не хочет…

Капитан смачно

зевнул, прикрывая рот огромным кулаком, и сказал на распев:

– Этого приковать… Ты пиши рапорт на имя командира роты… Завтра утром разберемся…

И ушел досыпать.

К тому моменту Рыба уже очухался и сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Глаз его я не видел.

Позвал пацанов.

– Это залет, мужики… Я утром комбату все доложу, вы – тоже ничего не скрывайте… Сержант был в «ленинской» комнате, ничего не слышал… Про койку – молчать! Тащите Рыбу к железяке и больше ему никаких туалетов, пусть хоть захлебнется… Ключи от наручников – мне!

Мне отдали маленький черненький ключик. А я ведь его должен был держать у себя с самого начала – остолоп! Даже не помню, кому и когда я его передавал.

Меня трясло, как после проруби, я минут пять не мог прикурить сигарету – руки предательски отказывали.

Рыбу привязал лично и он, укрывшись темно-синим армейским одеялом, лежал на своем матрасике и не трепыхался. Ах, как хотелось мне сейчас поднять его и начистить рожу своими тяжелыми «берцами»!

Теперь уже ясно высвечивалось в сознании – завтра мне ротный спорет сержанта с погон за такой «косяк». Не долго красовался. Ну и плевать!

Часы показывали без десяти пять – выходит со всеми прикидами, что поспал я каких-то паршивых полчаса.

Я взял лист бумаги и начал писать рапорт.

К восьми утра батальон выстроился на плацу для утреннего развода. По ухмылкам некоторых рож стало ясно, что какая-то шкура из моего наряда проболталась. А возможно, и Симаев по доброте своей офицерской поделился с кем-нибудь из старшин.

Прибывали офицеры, командиры рот и взводов, моего пока не было. Я стоял у крыльца казармы, ждал либо ротного, либо замполита, либо начштаба – доложить о случившемся.

Шатало меня от недосыпа, а внутри все горело, пылало, словно в сердце шомпол раскаленный воткнули.

Показался на плацу Шумотков, я рванул к нему с рапортом.

За десять шагов, как положено, перешел с бега на строевой шаг и, высекая каблуками гром и молнии, отчеканил положенное расстояние.

– Товарищ майор! За время моего дежурства, происшествий не случилось, дежурный по батальону младший сержант Стриж! Кроме вот этого… – и я протянул ему болезненно-белый листок с рапортом.

Шумотков бегло пробежал глазами по строчкам и вернул мне бумагу:

– А говоришь, ничего не случилось. Рапорт отдашь командиру роты и доложишь следующее – я напрягся, как перед расстрелом. – За нарушение приказа вы, товарищ младший сержант, снимаетесь мною с наряда. Сегодня после обеда заступите снова. Сейчас передайте свои обязанности тому, кого назначит командир роты, и следуйте вместе со всеми на занятия. Подвел ты меня, Стриж, не ожидал… Где Рыбаков?

Конец ознакомительного фрагмента.