Спроси себя
Шрифт:
Судья Градова, слушая показания Бурцева, улавливала в его беспокойных глазах смутную тревогу. Сначала ей показалось, что свидетель часто менял позу и разжимал кисти рук от усталости. И тогда судья снова предложила ему сесть, но Бурцев отказался. Ее поразило не столько физическое мужество свидетеля, сколько неиссякаемое упорство, с каким он соблюдал верность своему заявлению: мне лучше стоять.
Но, продолжая допрос, Градова все больше убеждалась, что беспокойство, охватившее Бурцева, вызвано каким-то душевным бореньем. Случись такое в иной
Градова спросила:
— Предусматривает ли инструкция все виды угрожаемых положений?
— Нет. Сделать это трудно. Стихия выступает всякий раз в новой роли.
— Значит, в Сосновке стихия разыграла спектакль, до сих пор невиданный?
— Возможно, в долгой истории сплава и было где-то подобное.
— Я говорю про Сосновку.
— Здесь такого не случалось.
— Следовательно, руководители запани оказались перед лицом неожиданности. Допускаете ли вы, что им была не под силу роль борцов с угрозой, навязанной стихией?
— Допускаю.
— Если бы вы не приехали в Сосновку, каким мог быть исход разыгравшихся событий?
— Судя по известным мне обстоятельствам, авария была бы неминуемой.
— Вы предложили спасительную меру?
— Я полагал, что это будет так.
— Но авария случилась. А у подсудимых был свой план ее предотвращения. Вы же предложили свой.
— Но я принял ответственность на себя.
В перерыве, когда зал уже был пуст, Костров подошел к Щербаку:
— Ты знаешь, Алексей, грустное зрелище…
— Это тебе со стороны так, а если за оградой сидишь?
— Да, — печально ухмыльнулся Костров. — Радости мало.
— Специально приехал?
— В обкоме был… Задержался. Хотел тебя повидать.
— Спасибо. А я временами думаю: сошел с круга Щербак… Отрезанный ломоть. Плыл, плыл, а на берегу рухнул.
— Зачем раньше времени поминки устраиваешь?
— Привык правде в глаза глядеть. — И, немного помолчав, спросил: — Наверное, из партии исключили?
Костров резко вскинул голову:
— Откуда ты взял?
— Всякое в голову лезет.
— Не мели лишнего… Ты уж сам себе приговор сочинил.
— Что райком-то думает? Скажи, Виктор, если не секрет.
— Все по Уставу будет. Кончится суд — разберемся. Как же иначе?
— А я, грешным делом, думал, все свершилось.
— Плохо думал.
— Раньше, бывало, Супонев три раза в день звонил… Подвел я его.
— А себя?
— Если по совести? Себя больше всех. — Щербак поднял голову, посмотрел на Кострова.
— Только кому польза от совести, доброты, если она таким, как Бурцев, руки развязывает. Человеку мало трудиться ради добра на земле. За добро нужно бороться. Яростно. До конца. Об этом подумай, Алексей.
— Думаю, Виктор, думаю. В этом доме баланс подвожу не я…
— Ошибаешься. Ты тоже. Ты коммунист.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Тяжело
— Моторист Девяткин. Явился по вызову, — сообщил свидетель и, не найдя места своим сильным рукам, спрятал их за спину.
Девяткин держался уверенно, стоял, едва заметно покачиваясь на носках.
Редкие русые волосы падали на широкий лоб, а насмешливое выражение глаз выдавало в нем человека бывалого, знавшего себе цену.
Градова, чуть склонившись над столом, сообщила свидетелю о том, что его гражданский долг — правдиво рассказать все, что ему известно по разбираемому делу, и предупредила, что за дачу ложных показаний и за отказ от дачи показаний он несет ответственность по статьям Уголовного кодекса.
— Ясно, — кивнул Девяткин и откинул со лба прядь нависших волос.
— Расскажите суду, что вы знаете об аварии на запани?
— Да разве ж я один знаю? Все знают.
— Суд интересует, что знаете вы.
Девяткин помолчал, глядя в глаза Градовой, потом сказал:
— Может, у вас вопросы ко мне имеются? А так что?
— У меня пока один вопрос, свидетель Девяткин, что вы знаете об аварии?
— Река наша норовистая, хотя и на нее управу найти можно было. Но Щербак завсегда свой гонор наперед дела выказывает. А было так. Приезжал к нам главный инженер треста Бурцев. И пошел разговор меж ними про то, как спасти запань от аварии. Главный инженер предложил поставить перетягу, а Щербак стал наперекор. Долго спорили, а время шло. Могли бы перетягу еще двенадцатого июня установить. От нее бы больше проку было. Она сдержала бы напор пыжа. Тогда еще вода не была такой высокой. — Самодовольное выражение сошло с лица Девяткина и сменилось тупой сосредоточенностью. Продолжая свой рассказ, он время от времени поворачивался в сторону Щербака и смотрел на него осуждающим, подозрительным взглядом.
Постепенно судья разобралась, к чему клонит свидетель, сообщая о подробностях аварии. Девяткин рисовал картину катастрофы, связывая ее с жизнью, привычками и характером начальника запани. В трудный день сплава улетел к своему дружку в Осокино. С рабочим людом не советовался, потому как считал всех ниже себя: как же, он начальник! В семье жил плохо, часто скандалил со своей женой Ольгой Петровной, уважаемой учительницей, да и с другими вел себя круто: то у него ругань с ревизором, то у честных рыбаков улов отнимал, себе забирал, а для отвода глаз худую рыбешку сплавлял в столовую.
Как-то поздним вечером притаился Щербак в тихих зарослях ивняка в ожидании ночного клева, колдуя над удочками. Два дня подряд он подкармливал здесь рыбу и теперь ожидал счастливого улова. Близилось время клева, когда он услышал за кустами чьи-то громкие голоса. А когда прислушался, узнал говор Девяткина и Любы Зайцевой, начальницы почтового отделения.
— Хочу домой. Поздно уже, — сказала Люба. — И зябко мне.
— Успеется, успеется, милая…
Он обнял Любу и стал целовать. Люба отворачивалась, пряча губы, и тогда Девяткин повалил ее на траву. Она отбивалась, но сильный и упрямый Тимоха, схватив ее руки, тяжело шептал: