Спроси у марки
Шрифт:
— Пойдем, я знаю, где остановился Януш Кусочинский!
И мы пошли.
Дальше все было, как во сне. Да и было ли?
Я думал, что он ходит на голове от счастья. А Януш был грустен. Потом уже я узнал, что он приехал в Америку после серьезной операции колена. И бежал десять тысяч с больной ногой! И получил золото! Но он мечтал еще о второй медали, ведь и на пять тысяч ему не было равных. И если бы не больная нога…
Он выслушал мою одиссею (корреспондент немного говорил по-польски, а мы с Янушем по-немецки), долго смотрел мне в глаза, потом тихо сказал:
— Я побегу еще раз, специально для тебя, парень!
Я
Не помню, как мы добрались до стадиона, ничего не помню, кроме одного: я сижу один, совсем один в огромной каменной чаше, а по дорожкам бегут спортсмены — поляк, финн, француз и еще кто-то, я даже не знаю кто! — бегут специально для меня, маленького Яниса из маленькой Латвии! Какое, казалось бы, им дело до мальчика из Ставкрасты? Но им было дело!
И знаешь, внучка, когда потом, много лет спустя, мне становилось плохо и обстоятельства складывались так, что надо было или быть волком, или вообще не быть, я вспоминал этот стадион, Януша Кусочинского и его друзей-соперников, бегущих специально для меня, и находил в себе силы всегда оставаться человеком.
Это и есть мое счастье, то счастье, которое дал мне мой Януш. А может быть, правильнее будет сказать, „которое я взял у него“? Ведь, согласись, я тоже был в этой истории не пассивным наблюдателем. Не подумай, будто я расхвастался, нет, тут другое…
Ты хочешь спросить про Януша Кусочинского? Слушай, моя девочка, и если тебе захочется плакать, не сдерживай слез, не надо, есть святые слезы, которые очищают. Он погиб в олимпийском, сороковом году, сражаясь против фашистов. Его схватили на окраине оккупированной Варшавы с листовками, призывавшими не покоряться врагу. И расстреляли.
Говорят, о его гибели много написано. Возможно, я не читал. Зачем читать, если я все видел своими глазами, слышал своими ушами? Я никогда не был в Польше, внучка, и все-таки вижу и комендатуру, и гестаповского офицера, слышу треск автоматной очереди. Я лучше других знаю, как погиб мой Януш. Я никому не рассказывал об этом, только маркам.
Януш не назвал себя. Он вообще не отвечал на вопросы. Смотрел в окно, за которым расцветали каштаны, и молчал. Гестаповец был терпелив. Ему показалось, что он где-то видел арестованного поляка. Один раз он даже поднял за подбородок его голову и, заглянув в лицо, спросил:
— Мы с вами никогда не встречались? У меня такое чувство, что я давно вас знаю. Отвечайте!
Януш молчал.
Офицер повернул его голову и посмотрел на профиль.
— Нет, я не мог ошибиться! Прошу вас, не мучьте меня! Где я вас видел? Вы артист?
Представляешь, гестаповец просил не мучить его!
Януш молчал. Молчал и потом, когда смотрел в дула направленных на него винтовок.
Запомни, внучка, это произошло в високосном тысяча девятьсот сороковом году, — году XII Олимпийских игр!
Знаешь, о чем я сейчас подумал? Надо, чтобы для каждого человека, специально для него одного, хоть раз в жизни бежал Януш Кусочинский! Неважно, как его фамилия, и не обязателен для этого стадион! Ты меня понимаешь, девочка? Я бегу для тебя, Света! Только для тебя одной!
Мои
Что-то в этом роде они мне сказали. Все может быть! Может, все это лишь моя мечта, и никакого Кусочинского я не видел. Но знаешь, девочка, хорошая мечта тоже чего-то стоит!
Будь здорова, внучка! Напиши мне, если захочется, я буду рад. Привет тебе от моих марок, они тоже желают тебе скорого выздоровления и приглашают в гости на наш крутой берег.
Ян Аболинь».
Самое невероятное — это то, что, прочитав письмо Яна Аболиня, Света тут же заснула. И проспала ровно сутки. Когда она проснулась, на стене, на том же самом месте, что и вчера, играл солнечный зайчик. И вдруг ей показалось… Нет, этого не может быть! А если — правда? Так попробуй! Если получилось один раз, то должно получиться еще! Нет, нет, нечего пробовать, тебе только приснилось, будто пальцы правой руки чуточку шевельнулись и даже ощутили друг дружку… Так пошевели еще раз! Боишься потерять надежду? Трусиха! Можно пронадеяться всю жизнь! Помнишь, что сказал бородатый доктор папе? Они думали, что я не слышу. «Медицине известны случаи, когда в подобном состоянии больные находились тридцать и больше лет… Тут все индивидуально». Ну и надейся тридцать лет!
Прежде чем попытаться сжать пальцы правой руки, Света сжала зубы, зажмурила глаза…
Нет, это был не сон! Пальцы ощущали друг друга! Они двигались! Этого движения нельзя заметить глазом, но она-то знала, что пальцы начали дышать! Она это чувствовала! Света схватила лист бумаги и просунула его между большим и указательным пальцами больной руки. Лист медленно пополз вниз. Тогда она сделала усилие, еще, еще, до боли в скулах! И лист остановился. Его держали пальцы! Ее пальцы!
Несколько минут Светлана отдыхала, прислушиваясь к стуку своего сердца. «У-ра! У-ра!» — тревожно и радостно стучало оно.
Отдохнув, она снова вставила лист бумаги между неподвижными пальцами. И пальцы снова не дали ему упасть!
Вот, в общем, и все. Да, чуть не забыл. Ян Петрович Аболинь, которого я навестил летом прошлого года, показал мне письмо, полученное от Светы.
«Дорогой дедушка Ян! Я выздоравливаю! Ты представляешь?! И это сделал ты, и все, кто бежал для меня. Я уже немножко хожу, а вчера прошла до окна и обратно без костылей. Твое письмо я дала прочитать Юране. Мы даже с ним сильно поспорили. Вообще-то он хороший, но иногда бывает несносным, как все мальчишки. Вот он и говорит, что ты, дедушка, про олимпиаду все выдумал! Ну нет, он прямо об этом не говорит, но видно, что очень сомневается. Он говорит, что так не может быть, чтобы человек не помнил: было с ним такое или нет, тем более — про такое событие. Ты, дедушка, не спорь с теми, кто тебе не верит, пусть они не верят, пусть они думают по-своему, а мы будем по-своему. Вот я же верю тебе, что марки с тобой разговаривают, что они умеют и смеяться, и сердиться, и обижаться. А ведь наверняка есть очень много людей, которые скажут: „Ерунда! Что они, живые, что ли? Этого не может быть!“