Среди лесов
Шрифт:
Завернули на птицеферму. Там горячее время. К гнездам-ловушкам — беспокойные очереди кур. Несушки — кто кого перекричит — квохчут нетерпеливыми, срывающимися голосами, лезут вперед, толкаются, ни дать ни взять — голосистые хозяюшки у базарных ларьков. Девушка в коротеньком халате ходит от ловушки к ловушке, освобождает уже снесшихся кур, просматривает номерки на кольцах, надетых на лапки. Вынутая из ловушки курица спокойно сидит в руках девушки, дремотно заводит глаза, но, спущенная на землю, вдруг встряхивается и сразу же начинает песню, не прежнюю — нетерпеливую и отчаянную, а торжественную. На еще теплом
— Познакомьтесь — моя дочь. Лена, ты не помнишь Роднева Матвея Ивановича из Лобовища? Ну, где тебе помнить! Это его сын.
Трубецкой говорил непринужденно, с подчеркнутый вниманием следил за толкущимися курами, но пытливый искоса взгляд, брошенный в лицо Василия, выдавал отцовскую гордость.
Выйдя с птицефермы, Трубецкой сперва шел молча, но не выдержал и расхвастался:
— На каникулы приехала. Учится в Тимирязевке. Хотел из нее агронома сделать. Но кому что любо: кому — квасок с ледку, кому — бражка на медку… По птице пошла. Жестокий характер. На персональный учет взяла каждую курицу. Которая снесет в год меньше ста пятидесяти яиц — под нож! В этом году она норму держит — сто пятьдесят, а на следующий думает повысить до ста семидесяти, а там, глядишь, и двести с одной головы. Селекционная, брат, работа. Зайдем-ка на конюшню. Познакомлю с пареньком. Слыхал, может, — Сергей Гаврилов? По району, пожалуй, лучший конюх. Иногда, правда, через меру усерден. Была бы на то его воля — переделал бы он наш колхоз в конезавод. Как молодого жеребчика, кой в чем приходится на шенкелях сдерживать.
— Лицо в веснушках? — спросил Роднев.
— Вот-вот, конопатый. Знакомы, что ли?
— Как же, с моим конем он чуть не расцеловался…
Но конюшня была пуста — почти все кони на выпасах, и Сергей Гаврилов, как сообщил скучающий дежурный, ускакал туда верхом.
Трубецкой приказал заложить в плетушку жеребца.
— Эх-хэ-хэ! — вздыхал он, усаживаясь рядом с Родневым. — Думаю все машину легковую купить, да боюсь: не бросовые ли деньги? Ездить-то приходится не по дорогам, а по полям да выпасам. А наши кочки старые, матерые и коню шею свернут… И когда мы свою землю-матушку разгладим, удобной сделаем?..
Когда они приехали на выпасы, Василий понял, почему Трубецкой не поленился заложить плетушку и свозить гостя за пять километров.
Обычно выпасы в таких местах, как Кузовской район, — это наскоро огороженные и поросшие мелколесьем поскотины; в них много земляники, грибов, а трава скудная.
— Узнаешь? — спросил Трубецкой.
— Трудно узнать. Лес был.
Плетушка, наклоняясь то на одну, то на другую сторону, катилась вдоль прочной изгороди. За ней — ровное место, кусты, пни и ни одного деревца.
— Вырубили — и не жалко, нестоящий лесок-то; солнце траве открыли; потом перегородили на загоны, чтоб не все сразу топтать. Сперва один загон стравим, потом другой, третий, пока до последнего дойдешь, глядишь, уж на первом загоне трава снова поднялась… А-а, вон и кони наши. И Сережка тут… Серге-ей!..
Жеребец, подняв голову, наструнив уши, заржал. Среди пней ходили, отмахиваясь от оводов, кони, не горемычные разинские, лохматые и брюхастые, а рослые, с лоснящимися на солнце крупами.
— Загоны — хорошо. А вот пасете в загонах плохо, — произнес Роднев. — Гляди,
— Фронтом!.. Ишь ты, фронтовик, — хмыкнул Трубецкой.
Подошел, сдержанно улыбаясь, Сергей Гаврилов.
Роднев начал объяснять ему, как надо скармливать траву «из-под ноги».
— Пастухов на это дело не хватит, — усомнился Сергей.
— Хватит. Можно ребятишек, пионеров собрать. Им при конях в удовольствие, — ответил Трубецкой.
Роднев позавидовал: «Легко в таком колхозе было бы работать. На лету хватают!»
6
Под вечер Трубецкой и Роднев, уставшие, сидели на скамейке около правления.
Днем в Чапаевке на улицах тихо — весь народ на работе. Сейчас на соседнем дворе чихал и стрелял не желавший заводиться мотоцикл. Из алюминиевого раструба динамика, висящего над дверями клуба, растекалось по улице: «Не счесть алмазов в каменных пещерах…» Прошли табуном девчата: поверх городских костюмов — цветные платочки, ноги в тесных туфлях на высоких каблуках ступают так, словно пыльная дорога — хрупкий лед. На расстоянии (не слишком далеко и не очень близко — в меру) второй табунок — ребята: фуражки заломлены, плечи расправлены, впереди гармонист. Прошли и, заглушив сладкоголосого индийского гостя, прогремели:
Д-эх, сердце болит, Да под сердцем токает! Моя милка на быке Шофером работает!..К беседующим подошел унылый Гаврила Тимофеевич.
— Как с горючим? — спросил его Трубецкой.
— Передал, чтоб съездили.
— А проверял, не вернулись?
— Не успел, Алексей Семенович.
— Что ж это ты? Сходи сейчас же, проверь.
Гаврила Тимофеевич послушно кивнул головой: «Хорошо», и отошел.
— Вот ведь человек, пока не ткнешь, не догадается, — проворчал Трубецкой.
— А где у вас секретарь парторганизации? Что ты меня с ним не познакомил? — спросил Роднев.
— Тьфу ты! Из головы вон! Да Гаврила Тимофеевич и есть наш секретарь. Слабоват… Одно — членские взносы собирает, а так — никакой помощи, все больше самому приходится… Не занимаются у нас такими Гаврилами Тимофеевичами, забыли их. У вас Груздев тоже, чай, не золото секретарь. Паникратов только портфельщиков в райкоме разводит. Его уполномоченные, как солдаты, — он скомандует, они маршируют в колхозы…
Василий насторожился: ждал, что Трубецкой скажет еще, но тот замолчал.
Солнце утонуло в дальнем лесу за рекой — день завершался огненным вечером. Раскаленные облака грозно поднялись над землей.
А на земле, на ржаном поле, на прибрежных кустах, на пыльном кустике шиповника при дороге с особенной тихой покорностью угасали дневные краски.
Роднев не торопясь ехал домой. Ему сейчас все казалось легким, все под силу. Да, он проложит дорогу от колхоза Степана Разина к колхозу Чапаева, а от чапаевцев для разинцев прямой путь — путь к науке!