Сронилось колечко
Шрифт:
Дед Никишка, поди, сам догадывался, что грядут какие-то перемены, сказал дедушка Леша.
– Потому как наклонился ко мне и прошептал в самое ухо:
"Слушай, друг! Справь мою просьбу. Больше некому довериться. Будешь на Кизиловых болотах, передай одной тамошней обитательнице, что я пока живой, но совсем один остался. Спроси, помнит ли она меня. Лет полста тому, как в последний раз виделись".
"Адрес-то какой?"
"Да какой же! Болото и есть болото. Буде еще цело, не пересохло".
"Да вроде бы пока стоит..."
"Ты нарви лилий и положи на видном месте. Лучше на
"Туда теперь поезда ходят. До Полевой можно доехать, а там - вот оно, луга только перейти", - присоветовал я.
"Не-е! Железкой мне не можно. Дюже дымом смердит. Да и прибить могут. Я ить босый, раздетый, в одной шерсти: за какого зверя примут".
"Давай, я тебе одежку принесу, лапти на ноги".
"Нет, я лучше сам, пешочки. По темну, от лужи до калюжины. Вещей при мне никаких, так-то налегке с батожком и доберусь".
"Кабы б лошадь, я б тебя за пару суток доставил... Да вот нема Буланки, с телегой отобрали... Ты не мог бы как-нибудь повлиять, чтоб обратно вернули?"
"Нет, брат, это не по моему чину. Я больше по водяной надобности..."
– Ну и как?
– нетерпеливо спросила тетушка Лёнка, которую больше занимали сердешные дела.
– Разложил лилии?
– Нет, девка, не исполнил я этова, - признался дедушка Леша.
– Забыл, что ли?
– Разве такое забудешь? А как-то так, не сподобился, своя жисть закружила. Может, еще и побываю на Кизиловых топях...
– А мне его жалко...
– сказала тетушка Лёнка.
– Вот понять бы: для чего он? Ну вот для чего кошка, собака - понятно. А зачем этот Никишка, кому он нужен?
– Дак тут разом и не скажешь для чего. А может, его и нету вовсе?
– Ну как же так? ты же сам его из вентеря вызволил, и в дупле вместе сидели.
– Сидеть-то сидели. Да вдруг сморгнул глазами, комара с века хотел отпугнуть, а когда снова глаза открыл, то возле меня уже никого не было. Потянулся рукой поперед себя - посыпалась труха дупляная, высунулся наружу никого. Одни камыши стеной. На снегу - ни следа, ни задоринки. И в лунку не лажено - накрыта моим драным вентерем... А и то сказать: может, это мне только причудилось? Я ведь в ту зиму много болел, говорят, даже бредил...
...Я все еще прятался под одеялом и, несмотря на царившую духоту, мелко, по-щенячьи подрагивал, чувствуя, как стискивала неодолимая оторопь от дедушкиного рассказа.
– А со мной такое было, - сказала Серафима Андреевна.
– Пошла я на речку полоскать постирушки. Там приступок из двух досок был. Разложила я свои вещицы, а чтобы не мешал перстень, сняла его с пальца и только хотела положить в сарафаний карманчик, а он возьми и булькни в воду. Вода осенняя, чистая, каждую песчинку видать. Лежит мой перстень на дне - как святой. Лезть за ним сразу не полезла, вода все же не летняя и глубоковато, надо было раздеваться. Думала, сперва тряпицы пополоскаю, а потом уж... Вдруг по дну что-то мелькнуло. Каким-то обостренным зрением успела схватить, что это вовсе не рыбина, как почудилось сперва, а нечто похожее на живую руку. Как сейчас помню, рука эта была в зеленых космах, сносимых течением на сторону. Рука жадной жменей вместе с песком схватила
– Вот-вот!
– чему-то обрадовался дедушка Леша.
– Теперь и я, когда бываю на Букановом займище, все гляжу, озираюсь по сторонам. Вроде не боюсь, а увидишь пенек в тумане - как хмельком ознобит, даже ноги прослабнут. А вот все равно охота, чтобы рядом было что-то непонятное...
– Наверное, такое тайное смятение человеку тоже нужно, - в раздумье сказала Серафима Андреевна.
– Для распознания добра и зла, что ли? А может, и для нашего единения... Ведь мы ходим по одной земле, небо над нами общее, язык один. Так ведь? А когда и верования одни и чувствования схожи...
Мудрено говорила Серафима Андреевна; разумеется, я ничего этого не понимал, да и остальные, поди, тоже не очень.
Уступив тетушке Лёнке скамейку и кочергу, бабушка Варя, от недавнего жара тряся на груди кофту, отправилась на кухню по каким-то делам.
Тем мигом в окно побарабанили согнутым пальцем.
После разговоров о Букановом болоте все в комнате нечаянно вздрогнули. За оконными наморозками мелькнуло неопознанное лицо какой-то женщины в белом пуховом платке. "Кто бы это?" - зависло в напряженной тишине.
Новой гостьей оказалась бабушкина племянница Катеринка Зыкова, с простого языка - Зычиха, уже много раз при мне бывавшая в нашем доме.
– Шла мимо, - сказала она, как всегда, улыбчиво, - чую, из трубы вкусным пахнет: не печется ли чего? А у вас - посиделки!
– Да вот лежанку камышом палим, - уточнила тетушка Лёнка, оставшаяся за главную кочегарщицу.
– Давай разоблакайся.
– А и правда! Жарко-то как у вас!
– Зычиха сбросила стеганый полусачок, но платок почему-то оставила на плечах. Платок был новый, надетый еще не ко времени, а только ради завтрашнего праздника - Метрены зимней, а то и просто на зависть сверстницам.
– Уже шабашим. Последние хвостики остались, - как бы упрекнула тетушка Лёнка за то, что Зычиха не пришла раньше, им одним довелось возиться с камышом.
Пастух Пахомыч, на корточках сидевший у дверного проема с той своей выгодой, что там можно было курить и выпускать дым в кухню, потянул из последних тростинок какую-то облюбованную, достал складничек на долгом ремешке и принялся что-то надрезать, кончиком лезвия выковыривать соринки из отверстий на тростниковом отрезке. По завершении он бережно, с уважительной робостью взял в грубую волосатую пятерню хрупкую камышинку, поднес к губам ее заостренный кончик и вдруг выдул из этой своей поделки нежный бархатистый изначальный посвист. Потом он поочередно зашевелил толстыми, неловкими, будто разношенными пальцами с утолщениями на концах, извлек беглый черед звуков - от густых до ручьево-прозрачных. Перебирая лады, он постепенно перевел, упорядочил эти звуки в какой-то неспешный, протяжный напев. Все обернулись на этот неожиданный тростниковый голосок, и раскрасневшаяся Катеринка, первая угадавшая мелодию, вдруг вознеслась красивым, сочным и надежным голосом: