Ссора
Шрифт:
— О, Мод! Как можете вы?..
— Вы, конечно, подразумевали это.
— Вы положительно невозможны!
— Вот опять! Ну сознайтесь сами! Разве это любезно, говорить такие вещи? А через пять минут вы готовы будете клясться, что никогда не говорили мне: «Вы невозможны».
— Простите меня, дорогая. Мне не следовало говорить этого. Я хотел сказать только, что мне никогда и не
Из-за измятого платка показалась пара вопрошающих недоверчивых голубых глаз.
— Честное, благородное слово?
— Клянусь вам! Подите сюда! Теперь вы верите, что это правда, не так ли?
Тут настало долгое молчание.
— Сколько во мне злости, — начала затем Мод.
— Это все моя дурацкая, неуклюжая манера говорить.
— Дорогой мой мальчик, вы вполне правы, когда хотите научить меня чему-нибудь. Вы так добры. Но я люблю вас так сильно, что при малейшем намеке на ссору, которая хоть на секунду разъединит нас, я моментально погружаюсь в отчаяние и способна сказать или сделать самую невозможную вещь. Я исправляюсь, уверяю вас, исправляюсь. Но смогу добиться этого только, если заставлю себя любить вас меньше.
— Ради бога, только не меняйтесь, любовь моя! — вскричал Франк. — Я знаю, что вы говорите правду, я сам ощущаю то же самое. Для меня небо темнеет и свет меркнет, как только между нами мелькнет хоть тень раздора. Но мне кажется, что эти размолвки необходимая принадлежность любви; они очищают любовь и придают ей новую силу, точно гроза, которая освежает душную атмосферу июльского дня. Ведь, вот, как мы с вами любим и уважаем друг друга, А все-таки и мы…
— Я прямо не понимаю, с чего это вдруг происходит, — заметила Мод.
— Мне кажется, это заложено в самой глубине истинной любви. Она, эта любовь, так чутка, что отзывается со страшной силой на малейший пустяк. Она так пуглива, что видит тень там, где ее нет и в помине. Малейшая трещинка кажется ей бездонной пропастью. И она вскрикивает, и ужасается, и кидается в бой с воображаемой опасностью.
— Ах, какой
— Но как приятно чувствовать, что эти размолвки не враг, а скорее замаскированный друг, что они скорее закрепляют любовь, чем разрушают ее.
— Но нам ведь нет нужды подкреплять нашу любовь, Франк? — спросила боязливо Мод.
Так они сидели, эта неразумная молодая пара, всецело поглощенная своим собственным счастьем, и нимало не сознающая, что эти тернии и розы любви, обычная дорожка миллионов и миллионов людских парочек, которая не пройдет, доколе стоит мир. Летят в бездну бытия народы, сменяются династии, грандиознейшие революции в политике и промышленности потрясают человечество, и лишь интимная жизнь людей остается неизменной.
Наша парочка долго сидела, обдумывая в молчании странность явлений природы.
— Вы теперь не сердитесь больше, Мод?
— О, нет, нет, но… как вы находите, Франк, уступила ли бы мисс Мортимер, если бы она была вашей женой?
— Вы несравненно лучше ее. Вы лучшая жена, какую когда-либо имел мужчина.
— Я постараюсь стать еще лучше.
— Нет, нет; пожалуйста оставайтесь, какая вы есть.
— Ах, да, Франк…
Мод была удивительно мила со своим задумчиво-любопытным выражением лица.
— Да, моя радость?
— А вы не будете сердиться?
— Нет, нет, никогда не буду.
— Ну, так вот… — голос ее перешел в шепот, — что такое анахорет?
— О, повесить бы его! Не все ли вам равно?
— Но я правда, хотела бы знать.
— О, это просто-напросто отшельник. Люди этого сорта жили в кельях в Египте, на материке Европы, и даже в Англии.
— В Англии?
— Да, дорогая.
— В нее они приезжали из чужих стран?
— Да, думаю, что так. Их было несколько в Глестонбюри и еще в некоторых местностях.
— Но каким же образом они переезжали в Англию?
— А на кораблях, конечно.
Мод самодовольно улыбнулась и прильнула лицом к куртке мужа.
— Ах, вы, глупый, глупый мальчик! — звонко засмеялась она. — Вот оно и выло, что они были «нечто вроде моряка».