Сталин

Млечин Леонид

Евгений Александрович Гнедин, бывший заведующий отделом печати Народного комиссариата иностранных дел, арестованный в мае 1939 года, прошел через лагеря, выжил и оставил воспоминания. Поскольку Гнедин не желал раскаиваться, то утром, часа через четыре после окончания первого ночного допроса, его снова вызвали:

«Через

площадку парадной лестницы, через приемную и обширный секретариат меня провели в кабинет наркома внутренних дел Л. П. Берии. Пол в кабинете был устлан ковром, что мне вскоре пришлось проверить на ощупь. На длинном столе для заседаний стояла ваза с апельсинами. Много позднее мне рассказали истории о том, как Берия угощал апельсинами тех, кем он был доволен. Мне не довелось отведать этих апельсинов.

В глубине комнаты находился письменный стол, за которым уже сидел Берия и беседовал с расположившимся против него Кобуловым – тучный брюнет в мундире комиссара первого ранга, крупная голова, полное лицо человека, любящего поесть и выпить, глаза навыкате, большие волосатые руки…

Меня поместили на стул рядом с Кобуловым, а слева уселся какой-то лейтенант…

Кобулов доложил:

– Товарищ народный комиссар, подследственный Гнедин на первом допросе вел себя дерзко, но он признал свои связи с врагами народа.

Я прервал Кобулова, сказав, что я не признавал никаких связей с врагами народа… Добавил, что преступником себя не признаю.

Кобулов со всей силой ударил меня кулаком в скулу, я качнулся влево и получил от сидевшего рядом лейтенанта удар в левую скулу. Удары следовали быстро один за другим. Кобулов и его помощник довольно долго обрабатывали мою голову – так боксеры работают с подвешенным кожаным мячом. Берия со спокойным любопытством наблюдал, ожидая, когда знакомый ему эксперимент даст должные

результаты…

Убедившись, что у меня «замедленная реакция» на примененные ко мне «возбудители», Берия поднялся с места и приказал мне лечь на пол. Уже плохо понимая, что со мной происходит, я опустился на пол… Лег на спину.

– Не так! – сказал нетерпеливо Берия.

Я лег ногами к письменному столу наркома.

– Не так, – повторил Берия.

Моя непонятливость раздражала, а может быть, и смутила Берию. Он приказал своим подручным меня перевернуть и вообще подготовить для следующего номера задуманной программы. Когда палачи (их уже было несколько) принялись за дело, Берия сказал:

– Следов не оставляйте!

Они избивали меня дубинками по обнаженному телу. Мне почему-то казалось, что дубинки резиновые, во всяком случае, когда меня били по пяткам, что было особенно болезненно. Я кричал – и не только от боли, но наивно предполагая, что мои громкие вопли в кабинете наркома, близ приемной, могут побудить палачей сократить операцию. Но они остановились, только когда устали».

Репрессии с назначением Берии наркомом вовсе не закончились. Совсем наоборот. Приказы об исправлении ошибок и увольнение из аппарата проштрафившихся были обычной практикой взваливания вины за прошлое на предшественников. Когда несколько арестованных военных освободили, это вызвало широкий резонанс в армии. Справедливость, наконец, восторжествовала, невинных отпустили. А те, кто сидит и кого расстреляли, значит, действительно виновны… И людям казалось, что худшее позади, что пришли, наконец, честные люди и наведут порядок. Аврально-штурмовая работа госбезопасности при Ежове сменилась планомерной чисткой при Берии.

Конец ознакомительного фрагмента.