Сталин
Шрифт:
Но доклад докладом, а главным итогом должно было стать постановление ЦК «О журналах „Звезда“ и „Ленинград“». 12 августа Сталину был показан его проект, он внес в него небольшую, но существенную правку: «Советский строй не может терпеть воспитания молодежи в духе безразличия к советской политике, в духе наплевизма и безыдейности». И еще им было добавлено определение творчества Зощенко как «пошлого пасквиля на советский быт» и творчества Ахматовой как выражающего «вкусы старой салонной поэзии».
Главная задача постановления — искоренить безыдейность, аполитичность, «искусство для искусства», низкопоклонство перед современной буржуазной культурой Запада. «Задача советского
Но еще одно обстоятельство скрывалось за нападками на бедную Ахматову: она была явным представителем санкт-петербургского социокультурного ядра, и в начавшемся противостоянии с Западом ни у кого не должно было быть сомнений в том, что в борьбе за духовный мир населения Кремль не позволит вернуться к дореволюционным буржуазным идеалам.
Четырнадцатого августа постановление было не полностью опубликовано в «Правде». Если оставить в стороне его идейное содержание и проанализировать организационные выводы, то видно, что ленинградские партийные кадры понесли немалый урон. Капустину был объявлен выговор, заведующий отделом пропаганды и агитации горкома Широков уволен.
Жданов направлялся в Ленинград для разъяснения постановления ЦК. Там он и сделал свой знаменитый «хулиганский» доклад, который стал символом жесткого руководства культурной политикой. Некоторые аспекты доклада были оскорбительны для писателей. Прежде всего это касалось Анны Ахматовой. («Ахматова является представителем чуждой нашему народу безыдейной поэзии…»)
Совсем не бралась в расчет ее поэзия военных лет.
Чем руководствовался Сталин, вполне понятно. У него был весьма ограниченный выбор средств и тем более таких, которыми можно было быстро повлиять на психологический настрой общества. Можно подумать, что его расчетливость была вообще лишена всякой человеческой теплоты. Но на самом деле это не так.
Весьма существен для понимания ситуации факт прямой поддержки Сталиным Ахматовой в тяжелейшем 1942 году. Он неожиданно поинтересовался: «А как там Ахматова?» После этого Жданов позвонил второму секретарю ЦК компартии Узбекистана Н. А. Ломакину и распорядился помочь поэтессе в бытовых условиях. Весной 1943 года в Ташкенте была издана ее книга «Избранное» тиражом 10 тысяч экземпляров.
Перенесемся из августа 1946 года в день 13 мая 1947 года, в кабинет Сталина, где он принимал недавно назначенное новое руководство Союза советских писателей: Фадеева, Симонова, Бориса Горбатова. Еще присутствовали Молотов и Жданов. Сначала разговор касался материального положения писателей — гонораров, квартир, аппарата ССП. Сталин обещал во всем помочь. Характерно, что Жданов дважды возражал ему, не желая увеличивать число штатных работников. И дважды Сталин говорил, что объем работы возрос — надо увеличить штат.
В этом маленьком споре отражается очень прочное положение Жданова, он держится с вождем практически на равных, он даже более строг. Но Сталину сейчас не нужна строгость: он отец, мудрый руководитель, глава могучей державы. Именно этот аспект не учитывался Ждановым, который здесь выглядит не политиком, а бюрократом.
И вот тема разговора исчерпана, надо уходить. Константин Симонов, оставивший воспоминания о встрече, замечает, что ему «вдруг стало страшно жаль». Но Сталин заговорил о том, что считал более важным, чем гонорары и квартиры. Он спросил собственно о творчестве,
Фадеев ответил: в основном пишут о войне, а о современной жизни — мало.
Он и сам только что закончил роман «Молодая гвардия» о юных героях-подпольщиках из шахтерского города Краснодона и, наверное, чувствовал себя как человек, исполнивший долг.
Именно эта тема и присутствовата в разговоре Сталина с писателями. Он хотел услышать не только о сюжетах будущих романов и пьес, а и о наиболее важных для его политики тенденциях.
Но Фадеев не смог сказать ничего определенного: крупные писатели не спешили.
И эта тема была исчерпана. Получалось, что руководство Союза писателей пока еще «не обеспечивает».
«Опять наступило молчание.
— А вот есть такая тема, которая очень важна, — сказал Сталин, — которой нужно, чтобы заинтересовались писатели. Это тема нашего советского патриотизма. Если взять нашу среднюю интеллигенцию, научную интеллигенцию, профессоров, врачей, — сказал Сталин, строя фразы с той особенной, присущей ему интонацией, которую я так отчетливо запомнил, что, по-моему, мог бы буквально ее воспроизвести, — у них недостаточно воспитано чувство советского патриотизма. У них неоправданное преклонение перед заграничной культурой. Все чувствуют себя еще несовершеннолетними, не стопроцентными, привыкли считать себя на положении вечных учеников. Это традиция отсталая, она идет от Петра. У Петра были хорошие мысли, но вскоре налезло слишком много немцев, это был период преклонения перед немцами. Посмотрите, как было трудно дышать, как было трудно работать Ломоносову, например. Сначала немцы, потом французы, было преклонение перед иностранцами, — сказал Сталин и вдруг, лукаво прищурясь, чуть слышной скороговоркой прорифмовал: засранцами, — усмехнулся и снова стал серьезным.
— Простой крестьянин не пойдет из-за пустяков кланяться, не станет ломать шапку, а вот у таких людей не хватает достоинства, патриотизма, понимания той роли, которую играет Россия. У военных тоже было такое преклонение. Сейчас стало меньше. Теперь нет, теперь они и хвосты задрали.
Сталин остановился, усмехнулся и каким-то неуловимым жестом показал, как задрали хвосты военные. Потом спросил:
— Почему мы хуже? В чем дело? В эту точку надо долбить много лет, лет десять эту тему надо вдалбливать. Бывает так: человек делает великое дело и сам этого не понимает. — И он снова заговорил о профессоре, о котором уже упоминал: — Вот взять такого человека, не последний человек, — еще раз подчеркнуто повторил Сталин, — а перед каким-то подлецом-иностранцем, перед ученым, который на три головы ниже его, преклоняется, теряет свое достоинство. Так мне кажется. Надо бороться с духом самоуничижения у многих наших интеллигентов» 558.
Дневниковую запись об этой встрече Симонов сделал на следующий день, и в ее точности сомневаться не приходится. Тогда же Сталин разрешил напечатать в журнале «Новый мир» рассказы опального Зощенко, что свидетельствовало о его сомнении в опасности писателя. Соответственно, можно сделать вывод, что убийственная критика сатирика в постановлении ЦК была необходима всего лишь как удачно подходящий к случаю пример.
И здесь Симонов рассказывает о своих впечатлениях от встречи с вождем: «Во время беседы он часто улыбался, но когда говорил о главной, занимавшей его теме — о патриотизме и о самоуничижении, лицо его было суровым, и говорил он об этом с горечью в голосе, а два или три раза в его вообще-то спокойном голосе в каких-то интонациях прорывалось волнение» 559.