Сталин
Шрифт:
Но Сталин не знал, что, перейдя Рубикон, он потеряет в личной жизни все, что принято называть человеческим счастьем. Внешне семейная жизнь генерального секретаря проходила на виду у его соратников и была вполне счастливой. Двое детей, Василий (1921) и Светлана (1926), укрепляли ее. Жена, Надежда Сергеевна Аллилуева, после секретариата Ленина работала в редакции журнала «Революция и культура» при газете «Правда», в 1929 году поступила учиться в Промышленную академию на текстильный факультет и одновременно являлась соучредителем детского дома для детей кремлевского руководства.
Надежда Сергеевна отличалась тяжелым характером. Она
И еще одна важная деталь, проливающая свет на характер взаимоотношений Сталина и Аллилуевой: «…Однажды после вечеринки в Промышленной академии, где училась Надежда, она пришла домой совсем больная оттого, что пригубила немного вина, ей стало плохо. Сталин уложил ее, стал утешать, а Надежда сказала: „А ты все-таки немножко любишь меня“. Эта ее фраза, видимо, является ключом к пониманию взаимоотношений между этими двумя близкими людьми. В нашей-то семье знали, что Надежда и Сталин любили друг друга» 183.
Это «все-таки любишь» дышит благодарностью, любовью и признанием, что она ошибалась, когда ревновала его.
Иногда Сталин при детях мог, словно шутя, обнять ее и поцеловать в щеку. Не нужно быть психологом, чтобы понять этот язык любви. В письмах к нему Надежды Сергеевны порой проскальзывает интимная нота: «Без тебя очень и очень скучно», «Целую тебя крепко, крепко, как ты целовал меня на прощание». Она обращается к нему: «Дорогой Иосиф», а он к ней — «Татька».
В семейном быту Сталин был обаятелен (он вообще обладал поразительным обаянием и умел обвораживать людей), гостеприимен, любил играть с детьми и шутить.
В минуты отдыха он, вероятно, освобождался от давящего груза проблем.
В Кремле, у Троицких ворот в доме 2 по Коммунистической улице семья Сталина занимала небольшую квартиру, где все комнаты были проходными. Любопытно, что в прихожей стояла кадка с солеными огурцами, их любил хозяин. Василий и Артем жили в одной комнате, старший сын Яков — в столовой. У Сталина там не было своего рабочего места. Мебель здесь была простая, еда — тоже. «Обед был неизменным. Сперва кухарка Аннушка Альбухина торжественно ставила в центре стола супницу, в которой изо дня в день были одни и те же харчи — щи с капустой и вареным мясом. Причем на первое — щи, а на второе — вареное мясо. На десерт — сладкие, сочные фрукты. Иосиф Виссарионович и Надежда Сергеевна за обедом пили кавказское вино: Сталин уважал этот напиток. Но настоящим праздником для детей были те редкие случаи, когда бабушка, мать Сталина, присылала из солнечной Грузии варенье из грецких орехов. Хозяин дома приходил домой, ставил посылку на обеденный стол, доставал литровые баночки с деликатесом: „Вот, это наша бабушка прислала“. И улыбался в усы» 184.
Это варенье, надо полагать, немало значило для него. Как всякий человек, оторванный от родины, он должен был испытывать к матери, живущей
Хотя, надо отметить, щедрые дары чиновников из Грузии, вина, фрукты, сласти, он не принимал и с раздражением отсылал обратно. В одежде он был скромен, его гардероб состоял из двух-трех брюк, старых кителей, сибирской дохи времен туруханской ссылки, шинели и сапог.
У Надежды Сергеевны тоже не было склонности к роскоши. Она предпочитала в одежде строгий английский стиль: темная юбка ниже колен, белая блузка, темно-синий жакет, туфли на среднем каблуке. Украшений и драгоценностей не любила и не имела. Она каждое утро составляла план на день и строго следовала ему.
На фоне скромной жизни руководителя партии остальные обитатели Кремля не стремились выделяться, хотя далеко не всем нравилась подобная аскетичность.
Среди них были сибариты и кутилы, такие, как Авель Енукидзе, секретарь ЦИК, который контролировал материальное обеспечение и в ведении которого была кремлевская охрана. Был грешен по части интимных увеселений с балеринами председатель ЦИК М. Калинин. Позволял себе развеяться за границей член Политбюро Я. Рудзутак. С. Киров тоже любил развлекаться с артистками.
Но Сталин вынужден был прощать эти грехи соратников.
Несмотря на занятость, он никогда не забывал о детях. Здесь его сдержанность уступала место заботливости и теплому юмору. Сталин постоянно интересовался их учебой, но не наказывал за «двойки» и вообще не поощрял, как говорил А. Ф. Сергеев, к «отличничеству»: главное, чтобы дети понимали суть предмета.
К их озорству тоже относился добродушно. Они его не боялись.
Однажды маленький Томик насыпал в супницу табака, Сталин, попробовав щи, понял, в чем дело, и спросил: «Кто это сделал?»
Артем признался. Тогда Сталин спросил: «А ты сам попробовал? Попробуй. Если понравится, пойди к Каролине Георгиевне (домохозяйка), чтобы она всегда добавляла в щи табак. А если тебе не понравится, больше никогда так не делай!»
От этого рассказа веет добродушием и патриархальностью. Так может вести себя уверенный в своих силах, счастливый человек.
Даже тогда, когда Василий явно хулиганил и его стоило строго одернуть, Сталин находил иное решение.
А. Ф. Сергеев: «Помню, однажды Василий прибегает домой, подходит к Иосифу Виссарионовичу и хвастает: „Папа, ребята, когда возвращались из школы, увидели, как старухи крестятся и молятся, так они бросили им под ноги пугачи — взрывчатку“. Сталин нахмурил брови: „Зачем? Я спрашиваю, зачем они это сделали?!“ Василий опешил: „А зачем они молятся?!“ Отец ему в ответ: „А ты бабушку уважаешь? Любишь ее? А она тоже молится. Потому что знает чего-то такое, что ты не знаешь!“»
Приведенная сцена поразительна. Сталин не читает нотаций, а переводит разговор на какой-то мистический уровень. Что может знать веруюшая в Бога бабушка? И если она действительна знает, то, значит, Бог есть. И отец тоже знает, что Бог есть?
Во всяком случае, аргументация Сталина выходит за рамки обычных представлений о нем как о сверхрациональном человеке.
Есть сведения, что и Надежда Сергеевна была очень верующей, ходила в церковь. Об этом говорила Галина Кравченко, сноха Л. Б. Каменева 185. Трудно сказать, насколько это верно. Но особое отношение Сталина к церкви не вызывает сомнений, и поэтому в неожиданном споре с сыном он вдруг апеллировал к Тайне.