Сталинъюгенд

Кирпичников Алексей Феликсович

– Ты назвал всех участников организации?

– Нет. Ещё к ним примкнули сыновья хирурга Бакулева и Александра Барабанова из секретариата Микояна. А последний – племянник американца Хаммера, организовавшего для нас сбор денег в США.

– Хорошенькая компания. Ничего не скажешь. А?… Всеволод! Даже сын моего заместителя оказался замешан!

– Так точно.

– Ладно – разберёмся. А какие мысли по оружию? Где он его взял?

– Тоже работаем над этим – выясняем и обязательно узнаем в деталях, но уже сейчас можно почти наверняка сказать, что оружие дал Ваня Микоян. Жена Шахурина показала, что братья – Иван и Сергей – несколько раз бывали у них в гостях. А за день до убийства именно Вано приходил к Володе, и они долго беседовали

в его комнате… У товарища Микояна полно всякого неучтённого огнестрельного оружия. На фронте воюют два старших сына, и комендант дачи неоднократно докладывал, что на побывку они привозили трофейные пистолеты и потом оставляли их братьям. Младшие сыновья Анастаса Ивановича ходят в школу без провожатых и за каждым закреплено по «вальтеру» – на случай нападения хулиганов. Они без конца тренировались в тире на даче под контролем наших сотрудников… Уже завтра я ожидаю результаты экспертизы.

Шеф помолчал, оценивая информацию, а потом, подражая Хозяину, сказал, растягивая слова:

– Копай до конца. Но очень деликатно и осторожно. Про пистолет выясни, как можно быстрей. Обязательно учителей допроси. И тех, кто работает на нас, и тех, кто формально с нами не сотрудничает… Проанализируй результаты экспертиз и обысков у Шахуриных, подготовь выжимки, и ко мне на стол без задержек. До моего распоряжения никаких открытых действий пока не предпринимать. У меня всё. Можешь идти.

Выйдя из кабинета члена ГКО, Меркулов вежливо – теперь уже прощаясь – кивнул руководителям оборонной промышленности. Увидев спускающегося по лестнице наркома госбезопасности, охранник услужливо открыл дверь, возле которой Всеволода Николаевича ожидал стоявший на парах «паккард». Сев в машину, чекист скомандовал водителю:

– На Дзержинского.

Беседа несколько успокоила. Индульгенция, выданная Берией, на полноценное, хотя и скрытое, расследование сильно упрощала ситуацию, однако впереди ожидались результаты экспертиз, а главное, через три дня ему назначили приём у Сталина. Там и выяснится, какие полномочия Хозяин делегирует следствию.

Когда Меркулов вернулся к себе, на его столе уже лежал отчёт. В нём подтверждалось, что две стреляные гильзы с лестницы идентичны оставшимся в обойме пистолета, находившегося рядом с Шахуриным, и сохранившим на рукоятке отпечатки его пальцев. И следы бойка на гильзах принадлежали этому «вальтеру». Но наибольший интерес представляла машинописная расшифровка дневников Володи Шахурина, отличавшегося малоразборчивым почерком.

* * *

Тем же вечером в доме Кирпичниковых начался аврал – утром из инспекционной поездки на Урал вернулся глава семьи, Пётр Иванович. Не заезжая с аэродрома домой он сразу поехал на доклад к Берии вместе со спутниками по командировке, наркомом Устиновым и генералом Яковлевым. Там оборонщики отчитывались почти три часа, потом разъехались по домам, чтобы поесть, хоть чуть-чуть привести себя в порядок после долгого перелёта и снова засесть за выверку данных по выпуску продукции наркоматом вооружений в области артиллерии. Эта информация требовалась к предстоящему совещанию ГКО, назначенному у Сталина на 8 июня, и времени для составления сводной таблицы катастрофически не хватало. Поэтому отдых и отложили до лучших времён.

Пока Пётр Иванович брился и одевался после душа, жена, Евгения Даниловна, рассказала подробности трагедии на Каменном мосту, о которой он вкратце уже слышал, ещё находясь в командировке. Теперь главу семьи кормили. Поскольку до отъезда на работу оставалось мало времени, он торопливо уничтожил первое и второе, но, сообразив, что успевает, немного сбавил темп во время чаепития. Одетый в полувоенный френч, на котором сверкал золотом и платиной орден Ленина, Пётр Иванович допивал чай с конфетой. Напротив, за столом, сидели жена и старший сын Феликс.

Взглянув на него исподлобья, отец сказал:

– Хватит лоботрясничать. Только и знаешь, что «одним местом груши околачивать». К добру

это не приведёт. Ты уже взрослый парень. И неглупый – учишься ведь хорошо. Пора уже начать думать, как жизнь дальше строить, а ты всё в игры играешь да хулиганишь.

Феликс молчал, опустив голову.

– Чего в пол уставился?

Мальчишка неохотно посмотрел на отца.

– Гляди, что позавчера твой дружок, сын Алексея Иваныча Шахурина, натворил – всю Москву на ноги поднял! Не пойми из-за чего убил Нину Уманскую, а потом и сам застрелился. Теперь наверняка полным ходом идёт следствие. Вопрос этот политический – сам знаешь, кто их родители. Мы дни и ночи не спим. Работаем. За окном такая война. Столько вокруг бед… а вы оболтусу Володе Шахурину смотрели в рот: что бы ещё отчебучить. У органов к тебе и остальным твоим друзьям могут возникнуть вопросы. И, скорее всего, – возникнут. Вот посиди и подумай, как помочь чекистам понять, что же произошло. И делом займись. Делом!… Лучше вон книги почитай, чем по улицам шляться.

– Хорошо, папа.

– Фелинька, пойми, тебе жить дальше… надо учиться и потом работать, чтобы никто не говорил, будто ты лентяй и пустозвон, – примирительно добавил Пётр Иванович и обтёр рот салфеткой.

Закончив воспитательную беседу, Кирпичников поднялся из-за стола, одёрнул френч и уверенным шагом направился к выходу, по пути прихватив с кресла кожаную папку. Его лимузин, «километровой» длины «хорьх», до войны принадлежавший немецкому послу графу фон Шуленбургу, уже стоял у подъезда, готовый сорваться с места, когда хозяин по привычке усядется на переднее сидение рядом с водителем.

Когда дверь захлопнулась, мать прикрыла вход в столовую и жестом указала сыну, чтобы сидел на месте. Сама при этом как-то мешковато опустилась на стоявший рядом стул.

* * *

Кирпичникова до сих пор не могла прийти в себя от ошеломляющей новости о смерти одноклассников Феликса. Всё в этом событии представлялось нелепым и непонятным. Погибших детей она хорошо знала. Их жизнь текла до такой степени благополучно, а гибель выглядела столь бессмысленной и необъяснимой, что она на какое-то время просто растерялась. Однако природа наградила её проницательным умом и редким чутьём в отношении поведения людей, и уже вскоре Евгения Даниловна почувствовала, что эта трагедия каким-то образом отразится на судьбе старшего сына, да и всей семьи. Эти мысли, не дававшие покоя, косвенно подтверждались состоянием Феликса в предыдущие два дня и особенно сегодня – при разговоре с отцом парень выглядел уж слишком растерянным и подавленным, что было несвойственно её задиристому любимцу. Сначала мать посчитала, что это объясняется тяжёлым впечатлением от увиденной наяву смерти, но смятение и испуг на лице сына, понявшего из разговора с отцом, что мальчишек допросят, наводили Евгению Даниловну на серьёзные размышления. Поэтому она решила, не мешкая, попробовать выведать, что его так насторожило.

Пристально посмотрев на Феликса, мать потребовала:

– Ну-ка, рассказывай!

– Что рассказывать, ма? Я, честное слово, ничего не знаю.

– Так… во-первых, скажи, но только не врать!… вы в компании часто играли с оружием?

– Нет… вообще не играли, – не слишком уверенно ответил подросток.

– А Шахурин хвалился револьвером? Может, показывал отцовский? – Она продолжала негромко, но настойчиво.

– Мам, у Володи пистолета, по-моему, никогда не было. В школе они есть только у Микоянов.

– А ты откуда об этом знаешь?

– Ваня и Серго рассказывали, что им для самообороны выдали по «вальтеру» – на случай, если кто-нибудь нападёт. Знаешь, как мы завидуем.

– Кто «мы»?

– Ну, ма… вся наша компания.

– …А как думаешь, что всё-таки произошло? Почему Володя убил Ниночку? Почему сам потом застрелился?

– Он её любил… И не хотел отпускать в Мексику.

– И это, по-твоему, причина для пальбы?

– По-моему – нет. А Вовка думал по-другому – иначе бы не стрелял.