Станкевич
Шрифт:
Взгляд говорил ему: — «Есть!»
— Сергей, — через комок, напрягающий горло, спросил он. — Ошибки бывают?
— Нет, здесь не ошибка!
— Анна Ивановна, — голосом непомерно уставшего человека, спросил Потемкин. — Скажите, где есть телефон?
Поднял взгляд вслед за этим вопросом, и понял — ответа не будет...
— Сергей, — попросил он. — Будь добр, позвони. Вызови к нам опергруппу.
Из-под руки
Голос ее, как во сне, звучал ровно и тихо. Бесстрастно, в строке протокольной, без мелких эмоций, отражались: вся ценность и все содержание прожитой жизни. И, может быть, — смысл оставшейся…
Голос не зазвучал впервые. он просто неслышим был раньше, внутри, он не позволял спать ночами. Блуждал в памяти, в мыслях, и камнем придавливая душу. Наверное, дай ему время, он мог и убить. А Потемкин его, как Джинна...
— Анна Ивановна, значит удар ледоруба попал в висок? — уточнял. переспрашивал следователь, — тот же, который записывал Анну Ивановну раньше.
— Ну, не в висок, а сюда вот, — показывала на себе Анна Ивановна. — В косицу. А тут он упал, тут и мучался, что было делать? Потом он затих, а потом, я смотрю — холодный... Так я поднять его и не смогла... Ножик большой у меня был, от папы остался... Вот я им... А где, что не получалось — по сухожилиям, там — молотком...
— Ножик где?
— Вот, в ящичке, и молоток тоже тут...
— Приобщите к делу. Понятые, осмотрите, пожалуйста.
Понятые осматривали и кивали, стараясь не смотреть туда, где под сдернутым со стены гобеленом покоилась голова их соседа — Алексея Жуляка, полчаса назад извлеченная из-под цементного пола.
—
Проявлять себя самостоятельно понятые не стали. Все было ясно, не дай бог такого... Женщине из понятых, было не по себе. Она вышла на воздух, вздыхая глубоко, смотрела невидящим взглядом в сад, как будто искала какое-то слово. И не найдя, говорила себе тихо-тихо, в треть голоса:
— Боже мой, Боже мой! Как? Уму ведь такое непостижимо!
«Постижимо! — подумал Потемкин.
– Произошло, значит постижимо. И нужно, кому-то уметь постигать в этом мире подобное. Постигать для того, чтобы этого не было!».
«Это и есть как раз то, в чем я тогда ошибся, чего я не понял: человек никчемный — он хуже врага!». Мац это понял раньше Потемкина, а Жуляк — вообще не понял. Пойми это вовремя — был бы он жив. Но Потемкин исправил ошибку: последняя сцена, закрылся занавес. Угасающий свет оставляет в памяти выводы о пережитом. Ближе всех, и острее они у тех, чьи судьбы лежали в основе действа.
Близкие — жертвы никчемных людей! Только совесть и безысходность мамы, хранили жизнь сына. Но если истоптано первое и иссякло второе, смерть начинает дышать в затылок.
А она, даже если это старуха с косой, — она расторопна и непредсказуема. Что тут непостижимого?
Все это Потемкин, конечно же, мог бы сказать причитающей женщине. Но она бы не поняла его.
***
— Шатунов, — позвонил дежурный, — тебе имя Людмилы Станкевич о чем-нибудь говорит?
— Еще как говорит! Есть один у меня, сердцеед. Я его, нет чтоб унять, понимаешь, сам же, такого-сякого, ну представляешь, своей же рукой и толкаю в пропасть!
— Потемкина в пропасть? Давай-ка, майор, обойдемся без шуток. Только что, получил я сводку, Станкевич погибла. Ты слышишь меня? ДТП! Шатунов…
Сева Гриневич, не знал еще, что проиграл пари. Шел последний день лета. Завтра — сентябрь, пора, которая солнце клонит все ниже к земле. А земля, от этого становится наоборот, холоднее; воздух, в предчувствии скорых снегов, влажнеет. И струйки, сбежавшие росчерком по холодному блеску оконных стекол, покажутся каплями слез о потерянном или не сбывшемся ныне. Жаль, они всегда есть на холодном осеннем стекле…