Становление
Шрифт:
— Куды ж ты? — услышал Николай Михайлович крик, когда карета резко дёрнулась, останавливаясь, а кони заржали, негодуя, что кучер чрезмерно сильно натянул вожжи.
Карамзин ударился головой о дверцу кареты, которая принадлежала Плещеевым и часто использовалась Николаем Михайловичем.
— Что случилось? — выкрикнул молодой литератор, выглядывая из кареты.
Карамзин уже прибыл в Москву, и осталось не более пяти минут мучений от жёсткой и громкой поездки в карете, а после мягкие кресла… Но тут что-то случилось, и раздражение резко усилилось.
—
— Я думать. Шла, не увидеть вы, — с французским акцентом говорила девушка.
Этот голосок сразу же показался Николаю Михайловичу манящим. Он быстро, нарочито лихо, напоказ, спрыгнул с подножки кареты и направился к уже стоящей на своих ногах девушке. Она отряхивала пыль с платья.
Девушка была одета несколько фривольно, но в недешёвые одежды. Платье её можно было назвать «дворянским», за тем исключением, что оно было всего двух цветов и без украшательств. А декольте… Такого магического выреза, порождающего фантазии у молодого мужчины, Карамзин ещё никогда не видел.
Николай Михайлович, считавший себя знатоком женских сердец, столкнулся со взглядом необычайно красивой женщины. Та улыбнулась, спрятала взгляд, посмотрела вновь.
— Мадмуазель, вы француженка? — спросил на языке Вольтера Карамзин.
— Как приятно встретить образованного человека. Мсье, я должна извиниться. Я такая неловкая… — лёгкая кокетливая улыбка сделала пристрелочный выстрел в сторону мужчины, и сразу же последовало первое накрытие, когда томный взгляд, сопровождаемый глубоким вздохом больших грудей, разорвал сознание Карамзина.
— Как… Как ваше имя? — спросил Николай Михайлович.
— Аннета Мария, мсье, — сказала дочь ювелира.
Аннета сделала глубокий книксен таким образом, чтобы ложбинка между её грудями стала ещё более отчётливой, на грани приличия. Это было невзначай, неловко, словно девушка и не заметила, как позволяет мужчине рассмотреть несколько больше, чем допускали рамки приличия. А после французская прелестница так естественно смутилась, что Николай Михайлович почувствовал себя неловко, будто это он повёл себя вульгарно.
Невинность и порок — вот две, казалось, противоположности, что сводят мужчин с ума. Та женщина, которой удалось, хоть в каких пропорциях, но соединить эти полюса, уже имеет преимущество перед мужчиной. Суммировать к тому и необычайно привлекательную внешность, прибавить некоторую подготовленность к встрече, и у Карамзина не оставалось шанса не проявить интереса к Аннете.
А подготовка была осуществлена, пусть и относительно поверхностная. Как только Сперанский узнал, что в дом, который украшает своим присутствием Екатерина Андреевна, захаживает молодой господин Николай Михайлович Карамзин, Михаил Михайлович приказал усилить внимание к литератору.
Мало того, купленная служанка Андрея Ивановича Вяземского передала сведения, что и барышня не так чтобы ровно дышала в сторону Карамзина, считая того чувственным писателем и пиитом. Как это часто бывает, девушка спутала творчество
Теперь же есть шанс несколько поколебать образ Карамзина и сделать его, пусть и временно, но нерукопожатным в обществе. Вот, к примеру, забеременеет Аннета, конечно, не в реальности, а на словах, ну, и Николай Михайлович бросит её. И о таком казусе случайно узнает… Да все узнают и в такой сентиментальной форме, с душераздирающими подробностями, что девушки зарыдают, а мужчины сожмут кулаки.
Был, конечно, риск того, что Карамзин узнает, что Аннета ещё три недели назад жила в доме Сперанского. Но, во-первых, шансов получить такую информацию крайне мало. Во-вторых, и на этот случай есть некоторые объяснения.
*……………*………….*
Воронеж
10 июля 1796 года (Интерлюдия).
Александр Васильевич Суворов уже как месяц назад был готов маршами, свойственными его войскам, стремительно двигаться в сторону Кавказа. Однако, если экспедиционный корпус был уже собран и ждал отправления, то обеспечение войск не просто хромало, оно оказалось сверхбездарным.
Не было в достаточной мере пороха, свинца, запаздывала артиллерия, которая всё никак не прибудет то из-за размякших дорог, то потому, что нет в достаточной мере коней. Но главное — нет запаса провианта. Кормить тридцать тысяч солдат и офицеров было почти что нечем.
Предполагалось, что после присоединения к корпусу Кавказской дивизии, оснащение армии резко улучшится, так как склады на Кавказской-Моздокской линии окажутся в полном распоряжении Суворова. С тем, что там должно было быть, можно оснастить вдвое больший корпус. Ключевое тут «должно было».
На деле всё вышло ещё хуже, чем когда-либо ранее в карьере Александра Васильевича. Не было почти ничего, а средства, которые выделены на оснащение Моздокской оборонительной линии, частью растворились в руках интендантов, частью перенаправлены на подготовку к военной реформе.
И спросить, по сути, не у кого. Чехарда с командирами на Кавказской линии началась ещё в последние годы царствования Екатерины Алексеевны. Сейчас там и вовсе нет хозяина. Мало того, так и кабардинцы, почуяв, что Северная империя оказалась в некотором замешательстве, всё больше тревожили русские коммуникации. И под такие набеги списывалось огромное количество материально-технического оснащения.
— Ваня, созывай Военный Совет! — в несвойственной себе серьёзной манере потребовал Суворов.
Иоганн Фридрих Антинг, бывший при Александре Васильевиче мемуаристом, удивился приказу, но, безусловно, собирался его исполнить. Вот только на полковника Антинга вышел один человек и за некоторые деньги упросил Иоганна Фридриха поговорить с Суворовым о встрече.
— Отьец родный, прими человека одного, прошу, — сказал Антинг, обращаясь у своему командиру так, как тому нравится.
— Кто ещё? — недовольно спросил Суворов.