Старьёвщик
Шрифт:
Лоу разбил еще одно яйцо в мой стакан.
– Эй, зачем?
– Ты будешь всю ночь бродить по туннелям. Даже ползать. Что с твоей ногой?
Я уже собирался снова солгать, когда Данте сказал из темноты:
– Слышишь сигнал с улицы? Похоже на Глас Судьбы.
ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ
Четверо из одиннадцати александрийцев отказались считать Дамарис своим адвокатом и объявили о желании извиниться перед жертвами. Они стали известны как «раскаявшиеся александрийцы». Судья Леви-Гомес-Ито не позволила ни извиниться, ни изменить заявление, хотя и даровала им на заседании отдельный стол. Через нового адвоката (которого, как потом выяснилось, наняла «Корпорация любимых») раскаявшиеся
Последнюю неделю заняла «Корпорация любимых». Согласно поправке к конституции «О правах жертв», каждому предоставили час на речь. Всего их насчитывалось тридцать семь. Только одна (Люси Бласдейл, позднее вознагражденная контрактом с «Никельодеоном») призвала сжалиться над подсудимыми. Остальные страстно говорили о своей потере, потом снова канули в безвестность, из которой больше никогда не вынырнули. Наконец все закончилось.
В конце слушания, когда судья Ито-Гомес-Леви открыла конверт от президента, содержащий ответ на просьбу о помиловании, в зале суда воцарилась тишина.
– Отказано, – прочитала судья и приговорила всех одиннадцать подсудимых к смерти на электрическом стуле.
ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ
Судьба, если это действительно была она, приняла форму напыщенного белого парня, водителя длинного черного лектро.
– Ты один? Тогда садись посредине. Не снимай одежды. Держи подальше от обивки свои грязные пальцы. И помни, ты в «линкольне», а не в мусорной яме.
Мусорная яма? Я закрыл рот и сложил руки на коленях. Он выбросил меня у уличного фонаря на северном склоне пика Грейт-Киллс, рядом с кучей мусора. Неряшливая тропинка вела сквозь деревья к низкой, грязной пещере. Октябрьская ночь веяла прохладой, но туман с насыщенным запахом, исходивший из пещеры, казался теплым.
Внутри горели огни. Я пошел на них.
– Вы Шапиро? Я Вергилий, – сказал низенький, круглый мужчина в грязном оранжевом комбинезоне. – По крайней мере так меня зовет Лоу. Элмо вам нагрубил? Держу пари, что нагрубил.
Я кивнул.
– Он думал, вы диггер. У него своеобразное к ним отношение. Я так понял, вы хотите пробраться в собачью дыру. Что с вашей ногой?
– Старая рана, – ответил я.
Он кинул мне маленький баллончик-спрей размером с брелок.
– Попробуйте, на нёбо. Он для покойников, но может развязать руки не хуже алкоголя. Давайте.
На спрее был нарисован монах – два глаза выглядывают из-под капюшона – и значилась надпись: «Последняя воля». Он показался знакомым, потом я вспомнил книгу Уолтера Миллера, которую забирал в начале недели. Я открыл рот и прыснул за зубы. Жидкость оказалась холодной. Без всякого вкуса.
– Достаточно, – сказал Вергилий, – а то привыкнешь. Теперь давай его назад и пошли.
Мы начали свое путешествие к вершине горы со спуска вниз по длинному прямому пологому туннелю, такому же крутому, как проход в старом театре. Доски положили прямо на грязный пол. Мой рот заледенел, зато слегка отошла нога. Я мог кое-как прыгать вперед. Единственную проблему представляли пальцы, пытавшиеся завязаться в узел. Приходилось усилием воли удерживать руки на расстоянии друг от друга.
Вергилий нес фонарь, но мы в нем в общем-то не нуждались. Наш путь освещали маленькие газовые горелки, которые пылали на концах труб, торчавших через каждые несколько ярдов прямо из стены. Пламя не только
Я услышал впереди низкий гул голосов, похожий на подземный поток. Он все усиливался и усиливался, пока мы не повстречали первую пару копателей в пятидесяти ярдах под землей. Двое мужчин, оба нагие, если не считать оранжевых наколенников, яростно скребли стену туннеля короткими, тупыми, похожими на ложки мастерками. Они увлеченно переговаривались. Их голоса стали визгливыми, когда диггеры увидели нас. – Собачья миска, мячик, – бормотали оба, показывая на маленькую красную тележку между ними, – йо-йо, батарейка, нож, кукла, картридж, банка из-под пива, розетка, проволока, подсвечник, зубной мост, коробка кошачьего корма, стетоскоп, пластиковая шляпа, компьютерная мышь, телевизионная антенна, подкова, проездной, хлебница…
– Не слушай их, – сказал Вергилий, оттаскивая меня подальше. – Они никогда не перестают болтать. Все из-за лига.
– Кисточка, сломанная расческа, – продолжали копатели за нашими спинами, – рамка для фотографии, роллер, рыболовный крючок, булавка, дорожный знак, кольцо, молоток, мячик для гольфа, весло, сережка, ручка от двери, цветочный горшок, очки, пуговица, микрофон, бутылка, модем…
Прежде чем туннель завернул, я оглянулся. В мерцающем свете газовых горелок двое копателей выглядели как обитатели ада. Счастливые, болтливые обитатели ада.
– Откуда они берутся? – спросил я.
– Элмо привозит две-три команды за ночь, – ответил Вергилий. – Мы обеспечиваем их наркотиком и ложками. Они решают, когда и где копать. А мы просто следуем за ними и собираем тележки.
Звук голосов угас вдали. Тот же самый гул поднялся и исчез у другого туннеля:
– Тюбик зубной пасты, карандаш, пульт, скрепка, гитарная струна, тюбик, модель самолета, разбитая плитка, коробочка для драгоценности.
Гора внутри гудела, как улей.
Казалось, наркотик нравился в основном мужчинам. Шахтеры в оранжевых комбинезонах, как у Вергилия, приходили и уходили, словно тихие привидения, собирали наполненные тележки и оставляли пустые. Другие копались в наполненных тележках в поисках кукольных голов, сумочек, монет, лампочек, соединителей и других «ценностей», которые потом можно продать. Остальные выкатывали тележки с отсортированным барахлом наружу, где сваливали их на длинные грязные доски на склоне горы.
Меня беспокоил запах, но, когда к нему привыкаешь, он не кажется таким уж плохим. Можно сказать, сладковатый.
Газовые горелки попадались все реже. Гул постоянной болтовни копателей становился громче, затем тише, когда мы проходили ответвления туннелей вначале направо, потом налево, но всегда (после начального спуска) стремящиеся вверх.
– Бечевка, канистра, ракушка, ботинок, – бормотали нам в спину, – игрушечный солдат, флакон от крема для загара, зажигалка, ручка.
– Иногда в кучу попадает что-нибудь хорошее, – сказал Вергилий. – Не спрашивай меня почему. Может, все сваливали вместе, со свалки у игрушечного магазина, например. Или они мигрируют, перемешиваются под землей. Драгоценные жилы повсюду. Но есть и убитые места, где не найдешь ничего, кроме пластмассовых вилок и пленки. Им все равно. Они копают, а мы следуем за ними.
– И собираете, – добавил я, показывая на тележку, увозимую наружу. Ее переполняли кукольные головы, игрушки, пластиковые ботинки, коробки, кассеты.
– И собираем, – согласился он. – Покупаемые товары меняются из недели в неделю, от года к году. Изо дня в день. Зависит от блошиных рынков.
Я кивнул, слишком запыхавшись, чтобы говорить. Туннели поднимались вверх, становились все круче и меньше. Моя нога опять начала деревенеть, я едва мог согнуть ее.
Мы тащились вперед и вперед. Мои руки вновь пытались завязаться в узел – спрей, но дело того стоило, нога перестала болеть. Стены блестели влагой, она стекала вниз, на доски и старую фанеру, по которой мы шли. Пол раскачивался под ногами.