Старики и молодежь
Шрифт:
– В этом году во многих дачах остались зимовать, – вставила Отоки.
– Да, на даче Аои, и у Кацуяма, и у вас, и у меня… – перечисляла Тиё. – Летом из-за густой листвы не видно и домов, но, когда листья опадают, все дома как на ладони. Раньше здесь было четырнадцать дач, но после войны две сгорели. Сейчас их стало двенадцать. А зимой больше половины пустует…
Тиё говорила так уверенно, будто видела все собственными глазами.
Сино смотрела на ее грубое, обветренное лицо.
– Когда
– Да я уж и сама думала, что буду делать? А что может сделать одинокая ослепшая старуха?…
Отоки, складывая белье, выстиранное Мицуко, спросила:
– А старик больше к вам не приедет?
– Да разве на такого человека можно положиться? – раздраженно выпалила Тиё.
– Вот как! А что же произошло? – спросила Сино, придвигаясь ближе к старухе.
– Я его выгнала, вот что! Он бессердечный человек!
Нельзя было понять, слушала Мицуко эти разговоры
или нет. Она с блуждающей улыбкой поставила на стол вазу с полевыми цветами.
– Вам будет очень трудно, – продолжала Сино. – До этого лета вы еще различали телеграфные столбы. По дороге домой вы считали их и, зная, после которого надо свернуть, спокойно могли добраться до своего дома. А теперь ведь вы ничего не видите!
– О, если бы мои глаза видели, мне все было бы нипочем! Ведь здоровье-то у меня хорошее…
– И правда, вы здоровая. Здоровее меня, – проговорила Сино.
В глубине души Сино считала, что эта слепота, при железном здоровье Тиё, была послана ей в наказание за разнузданную жизнь, которую она вела в молодости.
Старые женщины, познавшие столько горя и слез, вели по вечерам долгие разговоры то ли для собственного утешения, так необходимого в их годы, то ли все еще надеясь на что-то.
В прихожей послышались голоса. Мицуко с кем-то разговаривала. Она говорила всегда с одними и теми же интонациями, и потому разобрать, с кем она говорит, было трудно.
– Кто там? Рыбник? – спросила Сино.
– Пришел сын Отоки-сан, – сказала Мицуко, вбегая в кухню.
– Вот как! Сэй-тян? Опять пришел, не предупредив. Отоки-сан, к вам Сэй-тян пришел!
– Сейчас иду! – громко ответила Отоки и спустилась со второго этажа.
– Что случилось?
Сын Отоки, Сэйити, рядом с матерью выглядел тщедушным, хотя и был с ней одного роста.
Он смущенно улыбался и низко кланялся Сино.
– Вот уж неожиданность! Разве нельзя было хотя бы письмо прислать? – затараторила Отоки.
– Он, верно, отдохнуть приехал? Вот и отлично! Приготовьте ему ванну, Отоки-сан, и дайте купальный халат. Пусть он переоденется в комнате для гостей.
– Извините меня, – сказал Сэйити.
Отоки проводила сына в пустовавшую
– Чаю подать? – спросила Мицуко, суетясь на кухне.
– А Отоки-сан как довольна!.. – воскликнула Сино.
– Кто это пришел? Может быть, мне лучше уйти? – спросила слепая у Сино.
Удерживая ее за руку, Сино ответила:
– Это сын Отоки-сан. Он служит учеником у плотника на Нихон-баси.
Оставшись вдвоем с сыном в комнате для гостей, устланной циновками, Отоки достала купальный халат, искоса поглядывая на выражение лица сына.
– Ну, что? Хочешь сначала ванну принять?
– Ванну можно и потом.
– Пришел спрашивать совета у матери?
– Да.
– Ну что ж, ладно! А все-таки прими-ка ты сначала ванну. Вот тебе купальный халат!
– Лучше я после…
Сэйити сел и прислонился спиной к стене, устремив взгляд в окно.
– А чай принести? – Отоки собиралась встать, но Сэйити неожиданно повернулся и посмотрел на нее умоляющим взглядом.
– Мама, я хочу уйти от хозяина. Можно? А, мама?
– Что? – вырвался у Отоки возглас изумления. Не меняя выражения лица, она спросила. – Почему? Что ты натворил?
– Ничего я не натворил. Только мне все опротивело. Я хочу учиться. Разрешите мне учиться, мама?
– Что ты говоришь? Будешь жить у хозяина, делу научишься. Ты вот все твердишь: «Учиться, учиться» – а я думаю, что лучше владеть ремеслом.
– Чепуха! Вы просто не понимаете, мама. Чтобы работать по-настоящему, нужно знать и математику, и английский язык… А я разве знаю все это?
– Для того чтобы стать плотником, нужен английский язык?
Сэйити было невыносимо это слушать. Он весь согнулся и опустил голову.
– Я хочу делать проекты, быть конструктором. Если всю жизнь стучать молотком, плотничать и работать на других – тогда не стоило и родиться человеком.
Сэйити не хотелось говорить матери, что он завидует сыну хозяина, который учится. Но глаза его наполнились слезами. На грубом, мужеподобном лице Отоки появилось выражение растерянности. Такие слова она слышала впервые. Ей показалось, что сын в чем-то ее упрекает. Отоки поспешно поднялась.
– Ну, я пойду, принесу чай, – сказала она.
Сэйити, досадуя на свои слезы, стал смотреть в окно.
Когда Отоки вошла в кухню, она сказала, словно в свое оправдание:
– Сэйити говорит, что хочет уйти от хозяина. Вот еще что придумал!
– Почему так?
– Да уж не знаю. Он просит, чтобы я ему разрешила учиться. Он уже давно это говорит, но…
– Видно, ему не нравится быть плотником?
– Он говорит: «Если всю жизнь стучать молотком, работать плотником у чужих людей, то для этого не стоит родиться человеком».
Отоки дословно повторила слова сына.