Стародум
Шрифт:
— А знаешь, что мы сделаем, когда повесим тебя?
— Полагаю, спустите портки и начнёте под хвосты друг друга пользовать?
В ответ на моё оскорбление Митька подходит и с размаху бьёт по колодке, но не для того, чтобы она опрокинулась, а чтобы зашаталась, заставляя меня балансировать на грани жизни и смерти. Подумать только, это ничтожество когда-то было холопом самого низкого сословия, из тех, что никогда не получат свободу. А теперь вон как нос задирает.
Всё потому, что лес ему силу дал.
Он
— Нет, — отвечает Седой. — Мы двинем прямо к торгашам на Перепутье, и как следует там напьёмся. Не боись, и за тебя кружку опрокинем.
— Спасибо, не надо. Не хочу, чтобы обрыганы, вроде вас, меня поминали.
Доставлять им удовольствие и просить пощады я не собираюсь. Если они хотели насладиться мольбами, то зря надеялись. Поскрипеть зубами — вот и всё, что у них сегодня получится.
— Толкни уже сучёныша, — произносит Валера Свистун. — Хочу посмотреть, как этот выблядок болтается. Как его рыло вздуется.
— Я из его черепа чашу сделаю! — добавляет Конопатый.
Каждого из разбойников я знаю по именам и прозвищам: когда-то давно уже доводилось пересекаться, да я ещё ребёнком был. Они меня не запомнили, а я их — очень даже.
— Не торопись, — возражает Седой. — Пусть постоит. Чем дольше тянем, тем ему горше умирать будет. Вот, попей.
Протягивает мне бурдюк с яблочным вином. Не таким плохим, как могло бы показаться при взгляде на облезлых и побитых жизнью разбойников. Должно быть, ограбили одного из торговцев на дороге — тут много телег ездит.
Набираю полный рот и выплёвываю его в рожу главаря. Митька Седой лишь ухмыльнулся, вытирая лицо рукавом.
— Ничего, на покойников не сердятся.
— Яйца бы ему оторвать, да в глотку затолкать! — злобно произносит Свистун.
— По крайней мере они у меня есть, — говорю.
Разбойники думают, что всё кончено. Я проиграл, а они победили.
Как бы не так.
У меня в рукаве — старый, ржавый кусок серпа. Маленький и тупой: таким человека не убьёшь, но верёвку перерезать можно. Главное, отвлекать их до тех пор, пока путы на запястьях за спиной не разойдутся. И уж тогда я им устрою заварушку! Уложу столько, сколько смогу.
Ранним утром я вышел из своего села в город. Все прекрасно знают, что на дороге можно встретить грабителей, но это обычно всякие деревенские голодранцы: дай одному поджопника, остальные разбегутся. Мне же на пути попалась старая и организованная группа Митьки Седого. Они уже много лет обирают, убивают, да насилуют людей.
Не повезло.
Постарался от них убежать — не получилось. Они издали меня заметили и устроили засаду.
Обычно путь в город довольно безопасен, если идти налегке и быстро, проторенным маршрутом через лесок. Но не сегодня — бандиты оказались не
И теперь, пока я стою на колодке с петлёй на шее, эти сукины дети ковыряются в мешке, который был у меня с собой. Лазят в нём, как будто он их собственный. Но самое паскудное, что я нёс в город целую кучу денег. И теперь всё достанется им.
— А это чё? — спрашивает Свистун, доставая кошель.
— Хуй через плечо! — отвечает Федька Лапоть. — Серебро! Слышишь, как гремит?
— Да слышу я. Откуда они у оборванца деревенского — понять не могу. Штук двадцать кунов, если не больше. И гривны тут рублёные, и шкуры…
— Слыш, — обращается ко мне Митька Седой. — Откуда у тебя столько денег?
— Накопил, — говорю. — Копил, копил, и накопил.
— Что ж, спасибо. Заберём их себе, если не против.
— Против, ясный хер. Положите всё обратно в мешок, мне ещё в городе ими расплачиваться.
Папаня послал меня в город с мешочком серебра и шкур куниц, чтобы я раздобыл новый серп для нашего хозяйства. Старый совсем истончился и сломался прямо в начале жатвы. А без него сбор урожая превращается в настоящее мучение.
Пришлось топать в город за новым.
Ну а куски старого серпа я прихватил с собой, чтобы продать городскому кузнецу. Даже ржавые куски железа можно сбыть по неплохой цене — он их перекуёт для другого инструмента. И сейчас одним таким куском я перепиливаю верёвку за спиной. Нужно успеть, пока они не вытолкнули колодку из-под ног.
— Посмотрите на него, — кивает Митька. — В шаге от загробного мира, а всё шутки шутит. Смелый чёрт, уважаю. Ты мне вот, что скажи, поганец, каким раком смог троих моих людей укокошить?
— Палицей по роже заехал, они и легли, — говорю. — От этого любой сляжет.
— Да, но троих! В тебе даже силы нет! Пусто внутри, как у бабы между ног. А троих умертвить смог.
— А мне сила и не нужна, сам видишь.
— Неужто лес обделил?
Когда я был совсем мальцом что-то произошло в глуби сибирских чащ. Грохнулось так, что земля затряслась. Тогда-то и началась эпоха безумия. Люди стали немыслимые вещи творить, обыкновенные крестьяне силу получили.
Что именно грохнулось — никто не знает. Не возвращались оттуда. Только чувствуется, дует нечеловеческим.
Митька, вот, чёрным умеет становиться, как тень. И ни копьё, ни молот его задеть не могут. Остальные разбойники тоже кто чем владеют: и чешуёй покрываются, и слизью поганой плюются, и глазеть могут так, что взгляд не отвести. Один только я оказался не у дел — получил силу, да не знаю какую. Чувствую внутри что-то, а наружу не выходит.
Странно быть единственным человеком, у которого силы нет. Но я смирился. Зато крепкими руками меня природа не обделила.
Пришлось учиться оружием махать.