Шрифт:
Старорусский дизайнер
— Украли! Украли! — орал Игнат, грохоча подбитыми сапогами по полам барского дома. “Украли!!!” — крик его, переходящий в визг, всполошил весь двор. — Украли! — Игнат добежал до кабинета, распахнул дверь и, переводя дух, остановился на пороге. Нил Фролыч отставил чашку с кофием, вынул изо рта бутерброд с черной икрой и спросил:
— Кто на этот раз?
— Эти! Как их бишь?.. Прости Господи! — Игнат вынул газетку из-за обшлага, — Массаж простатки…
— Ктоооо?
— Вот-с!
Нил Фролыч принял газету. Действительно, на первой полосе была анонсирована схема, разработанная самолично Нил Фролычем. Как есть — его. “Пес Трезор в херувимах”. А вот продавала схему какая-то странная контора. Натурально — “Массаж Простатки”.
— Мдааа… — Протянул Нил Фролыч и принялся читать, — Уууу, Игнат, да они из парижского хлопка нитки-то перевели в удмуртскую паклю!..
— То-то я гляжу, Нил Фролыч, Трезор у них будто к святым угодникам отходит!
— А ты-ка мне подай гербовой бумаги, буду самоёй Аксинье-губернаторше челобитную писать. Авось подсобит, найдет управу на этих…
“Свет наш, Аксинья-матушка! Пишу справиться о твоем здоровье, а заодно ищу заступничества твоего! Одна лавочка, название, уж прости, писать совестно, из северной губернии, продает мою схему — Трезора в херувимах. Оно хоть и не твоя власть, но надеяться больше не на кого. Помогай, чем можешь. А то если спустить, оно всё ведет к беззаконию! А беззаконие — путь к коммунизму! Эдак каждый решит нашими схемами торговать! Уж прости! А еще вот какое дело. Говорят у вас в Москве при одном монастыре живет инокиня Евпраксия. И уж такое диво сказывают: она каждую неделю один-два дизайна вышивает! Говорят, послушницы ей утром еду приносят, а она уже вышила все, что еще только накануне начала. Потому что ей, вот ведь как, сам Господь помогает. Вот диво-то! Будет Бог милостив, сподобит и мою схему попасть к ней на пяльцы! Как закончу, вышлю ей свой новый дизайн “Цветы на сухом дереве пустынника Иоанна Египетского”. За сим кланяюсь, покорный ваш слуга, дизайнер Картеля Нил Фролыч Черемшацкий. Писано такого-то числа, такого-то году в Ведновской волости Раненбургского уезда Рязанской губернии”.Чу! Заслышал Нил Фролыч топот копыт. Глянул в окно — Инна скачет. Инна был дворянином из служилого сословия, отец его, все еще помнили, был купцом из казанских татар, как есть ходил в зипуне и господам кланялся, но подкопил деньжонок, и сына Инну отправил в Париж учиться. Инна вернулся образованный, с манерами парижскими, а главное — воспитал в себе безупречный европейский вкус и теперь чурался всякого рязанского духу. У крыльца Инна осадил лошадь. Соскочил. Борода как смоль черная. Прям хоть сей час садись да пиши с него икону великомученника Инны, которого римляне вместе Пинной и Риммой в котле сварили.
Нил Фролыч вышел на крыльцо встречать Инну. Ему не хотелось пускать его в дом, потому что у него в кабинете на пяльцах была натянута канва, а Инна всей вышивальной братии был известен как канваборец.
— Да
— Вы бы, Нил Фролыч, коровье стадо свое видом-то не называли.
— Ну как же, а простор! А воздух!
— Цветового акцента нету. Прикажите хрустальный мост через Сухую Кобельшу перекинуть, вот уже и получше ваш вид будет. Да и пущай коров на выселках пасут, а не под вашими окнами.
— Это можно. Как же, как же… Это можно… — и Нил Фролыч засуетился, не зная, как перевести разговор.
— Вы полотно там же заказывали, где я вам посоветовал?
— Да-да! Германское!
— Оставьте. Теперь это прошлый век. Нынче, мне пишут из Вены, весь бомонд вышивает по шелку! Я уже заказал себе с оказией.
Нил Фролыч крякнул от разочарования. Где-то под Брянском тащился к нему обоз с германской равномеркой. Пять груженых телег.
— Вы схему Волковой видели?
— С немецкой избой? Видел, видел!
— Ну что вы, какая изба! Это прошлый сезон! С дамами!
Нил Фролыч схему не видел и как отвечать не знал. С Инной сложно было говорить: никогда не знаешь, что он похвалит, а что уничтожит на корню. Надо было ругать, этак надежнее.
— Видел, батюшка! М…
— Блеск! — оборвал Инна.
— Милейшество! Истинное милейшество!
— А я про беду вашу знаю, Нил Фролыч!
Нил Фролыч всполошился. Инна по всем фронтам опережал его на три шага. Нил Фролыч почуял новую беду, о какой ему, Нил Фролычу, еще не ведомо.
— Это о чем же?
— Да вот о Трезоре. Видал… Да вы не убивайтесь сильно. Кто в этой лавочке купит? Разночинцы, и только! Все благородные знают, что она ваша. И руки этим… Ммм…
— С простаткой!
— Да. Им не подадут. А вы знаете, я же это у Натана Аколпянца узнал. Да-да. Заскочил к нему. Приносят газетку. Натан Вальтерович прочитал, шашку с ковра сорвал и в дверь!
— Остановили?
— Шутите? Кто ж его с шашкой остановит! Шашка над головой сверкает! Несется Натан! Хоть в ярости, а дорогу правильно выбрал!
— Батюшки свят!
— А то! Ей богу, добежал бы! Вот так расхлестанный и с шашкой, а добежал бы! Это не наш мужик! Это кровь горячая!
— А за чем же дело стало?
— Да тут на свою беду цыгане у него в амбаре бумаги какие-то выкрали. Вы ж знаете, у него писарь Василька всё что-нибудь строчит да в амбар сует. Ну цыгане и решили, что ценное. Вытащили, понесли другому барину продавать. А тут Натан несется.
— Порубил?
— Как капусту. Был табор — нет табора. Теперь за баней в овраге лежат.
— Вот дела-то делаются! А говорят еще, у нас самое мирное государство!
— Вы, Нил Фролыч, моего оврага за баней не видели…
Нил Фролыч в ужасе перекрестился.
— Про вас, Инна Никитич, говорят, вы даже детишек малых не щадите.
— Истина, Нил Фролыч, вчера одиннадцатилетнего тоже за баню отправил.
— Свят! Свят! Свят!
Вошел Игнат.
— Барин! Там телегу пригнали. Кучер говорит, ваше золото гонорарное. Как обычно в погреб ссыпать? Или вы сами? А то Алешка сказал, погреб уже полнехонек.