Шрифт:
Каждый год на Рождество пожилые девицы мисс Карто и мисс Пальмерстон, или Картошка и Пальчик, как они любовно называют друг дружку, обязательно выбирают часок, чтобы, захватив графин красного вина, кекс и кусок чеширского сыра, отметить праздник в старом бомбоубежище, со времен войны сохранившемся у них в дальнем конце сада.
– Это знак благодарения за все, через что мы тогда прошли и остались живы, – объясняют подруги.
Поздней осенью, когда почернелые плети тыкв, произраставших на крыше убежища, окончательно раскисают под действием заморозков,
Пальчик маленького роста, вроде херувимчика – круглощекая, огненно-румяная, с выпуклыми светлыми глазами, как два живых серебряных наперстка. Выпив «самую капельку известно чего», она горчично распаляется и начинает без Умолку, жизнерадостно болтать, отдуваясь наподобие суетливой обезголосевшей болонки. Снует по дому, вся в делах, возбужденно, часто сопя, будто вынюхивая запрятанную кость.
Мисс Карто, Картошка, не может похвастать ее подвижностью и энергией. Мисс Карто крупная, медлительная, невозмутимая и бесформенная. Одутлое, серое ее лицо и вправду походит на большую картофелину, вполне подтверждая прозвище. Она страдает, среди прочего, болезненными отеками ног, одышкой и от плохо пригнанных вставных зубов, которые имеют обыкновение соскакивать и слипаться, так как она любит вязкую пастилу. Но все эти мелкие неприятности ее не слишком угнетают. Дыша с присвистом и совершенно не теряя шутливого оптимизма, она ковыляет туда-сюда, на руках у нее часто можно видеть большие оранжевые тыквы, похожие на упитанных младенцев, чудесным образом произведенных ею на свет.
В убежище сохранились все отжившие принадлежности военного времени – война была так давно, а иногда кажется, что только вчера, – пожарный насос, два ведра, одно с водой, другое с песком, фонарик, свечка в подсвечнике, свисток, и даже два противогаза в парусиновых сумках висят честь по чести на стене.
Квадратное оконце, забранное стеклом с металлической сеткой, выходит в сад, и здесь в сочельник, на исходе дня, сидят Картошка и Пальчик, пьют вино, заедают кексом и сыром и смотрят на голую мокрую землю.
– Нам всегда удивительно везет с погодой, – говорит Пальчик. – Ну что бы мы делали, если бы шел снег?
– Если бы шел снег, – отвечает Картошка, – мы бы, само собой, точно так же сидели здесь, как и сейчас. Мы бы из-за такого пустяка не изменили своей привычке.
– Да, да, должно быть, так, должно быть, ты права, милая Картоша.
– Помнишь, сколько снегу выпало в сороковом году? – спрашивает Картошка. – Нас тогда здесь совсем засыпало, намело такой огромный сугроб, думали, не выберемся.
Они на два голоса посмеялись этому воспоминанию, у Картошки смех гудит валторной, а у Пальчика дребезжит, как цимбалы.
– Я тогда свистела, свистела, чуть все зубы об свисток не обломала, пока мистер Эккерли не услышал и не откопал нас, – вспоминает Картошка. – С тех пор они у меня и раскачались,
Они опять смеются, и Пальчик подливает в рюмки вина. Без вина и без колокольного звона над городом им праздник не в праздник. От свечи тоже многое зависит, поэтому Картошка вскоре предлагает:
– Давай зажжем свечку, Пальчик, хорошо? Мне нравится любоваться, как рдеет портвейн при свете свечи.
– Сейчас, сейчас, зажигаю, Картоша. Ты сиди.
При свете свечи рдеет не только портвейн, но и румяное херувимское лицо Пальчика с блестящими глазками-наперстками.
– Удивительно, как от одной свечки сразу делается темно снаружи, – говорит она. – И видна эта дивная синева неба. И первые звезды.
– Мне говорили, в этом году оркестр пройдет по нашей улице вечером в сочельник, а утром на Рождество.
– Ой, неужели? А я еще не уложила коробку с гостинцами. Может, сбегать в дом и приготовить к их приходу, как ты думаешь?
– Нет, нет. Сиди. Мы их отсюда загодя услышим.
– Если только не заснем. Помнишь тот год, когда мы с тобой обе заснули? И проспали весь страшный налет? Спали себе как младенцы. А все говорили, какой был ужас.
При этом забавном, бодрящем воспоминании они опять смеются, и Пальчик снова разливает «по самой капельке». В сущности, война – это очень смешно, надо только уметь правильно смотреть на вещи.
– Что это? Уж не дождь ли пошел? – Пальчик подышала на оконце, протерла стекло рукавом меховой шубки и присмотрелась. – Нет, дождя, кажется, нет. – Она со щенячьей жадностью вгрызлась в кусок кекса. – А вот что есть, так это какой-то человек. Расхаживает по саду.
– Надеюсь, не архангел Гавриил? – спрашивает Картошка. – Он нам здесь не нужен. Пока еще.
И снова жизнерадостным дуэтом звучит их смех. Пальчик распахнула дверь убежища и кричит:
– Эй, кто это ходит? Кто там?
С огорода доносится ответ.
– А, так это вы, мистер Эккерли, – говорит Пальчик. – Мы здесь! В бомбоубежище!
– Что это с ним? – удивляется Картошка. – Он же всегда являлся в первый день Рождества. Все меняют свои привычки.
– Идите сюда, мистер Эккерли, – зовет Пальчик. – Забирайтесь к нам, если влезете. Посидим вместе.
– Да, да, – приглашает Картошка. – Присоединяйтесь к ликующим толпам.
Из сумерек за порогом появляется долговязый, понурый мистер Эккерли, похожий на жирафа-пессимиста в черном котелке. В руках у мистера Эккерли – обернутая папиросной бумагой бутылка.
– Какой приятный сюрприз! – приветствует его Картошка. – Мы не ждали вас в сочельник. Вы же всегда приходите завтра.
– Уж и не знаю. – Пессимизм исходит от мистера Эккерли подобно черному пару, вокруг свечи даже образуется нечто вроде облака. – Будет ли оно вообще, это завтра.
– Только не надо опять про Бомбу, – решительно возражает Картошка. – Рождественские праздники все-таки.
– Да-да, пожалуйста! Ну ее, Бомбу, – подхватывает Пальчик. – Выпейте самую капельку вина, сейчас сбегаю принесу вам рюмку.