Старые дома

Макаров Аркадий

Старик, дед её, ко мне в это время был расположен, я с ним почасту умел беседовать. Он высказал прямо, что к Василию Борисовичу сам пойдёт, и он ему, как бывшему товарищу своему, не откажет.

Пошли в ход старания о сближении меня с невестой, и много случаев на это изобретали.

Но нужного сближения, при всех стараниях, как-то всё не выходило. Между мной и невестой не проявлялось и не зарождалось ничего почти симпатического. Она не была дурна, но так много думала о себе и своём образовании, которое она получила в заведениях Петербурга и дома – покойный отец у неё был профессором университета, а также и сама приумножила практикой учительницы, – что смотрела на меня, как на низшего по развитию, и в разговоре со мной

высказала мне, что она имеет свои убеждения, от которых не отстанет: она святых не почитает, и не считает нужным им молиться; пред Богом не должно быть протекции святых; прямо Ему Одному и молись, Он без протекции услышит и даст, что нужно; не нравится ей и то, что я рассчитываю получить место через протекцию постороннюю, а не по своей силе и достоинству только, что было бы лучше; высказала, наконец, то, что она желает выйти замуж, чтобы любить мужа и уважать его.

В это время в Петербурге много говорили о писателях Щапове и Помяловском, они своими сочинениями и особенно громкой их славой, особенно в том кругу, где она вращалась, давно уже кружили её голову, и она в воображении своём давно уже стала обожать Щапова, как героя, не видав его лично.

Как девица ловкая и развитая, что называется бой, она сумела хорошо от меня отделаться, и родственников не оскорбить за участие в её судьбе, и свободно достигнуть намеченной цели. Со Щаповым она впоследствии нашла возможность сблизиться, выйти за него замуж, хотя и не на радость.

После неудачных поисков за невестой, я расстался с Петербургом охотно, и по возвращении в Тамбов успокоился тем, что “там хорошо, где нас нет”. И пошла опять семинарская жизнь по своему обычному руслу.

В это время и над семинариями и над всеми ведомством повеяло новым духом – духом обновления, того всеобщего обновления, которое предпринял великий царь-освободитель Александр Николаевич своими реформами.

Составлен был при Синоде комитет для выработки проекта по преобразованию семинарий под председательством Дмитрия, архиепископа херсонского.

Проект был скоро составлен и прислан в семинарию для рассмотрения и составления отзывов о нём.

Проект оказался невозможным практически. Он скопирован был с иезуитских школ и до того проникнут иезуитской религиозной нравственностью, что по нему семинарии выходили какими-то уродливыми монастырями, со специальным назначением из детей и юношей выковывать монахов высокой нравственности.

С горячностью раскритиковали мы, наставники, особенно молодёжь, написали свой отзыв, редакция которого возложена была на меня, и отдали ректору на дальнейшее распоряжение.

Проект этот провалился, и составлен скоро новый комитет под председательством протоиерея Иосифа Васильевича Васильева, который был председателем и учебного комитета при Синоде.

Устав этого последнего комитета и есть теперешний устав преобразованных семинарий, училищ и академий.

Пошли отрадные слухи о преобразовании быта духовенства и в материальном, и в юридическом отношениях.

Пред этими преобразованиями много наделали шуму в интеллигентной публике два сочинения даровитых писателей, появившиеся в печати; одно Помяловского: “Семинарская духовная бурса”, в котором талантливо изображена ужасно грязная картина быта и жизни бурсацкой в своих грязных учебных заведениях.

Всё, что написал Помяловский, произвело на всех тяжёлое впечатление, которое, собственно, и побудило энергичного и умного тогдашнего прокурора Синода Дмитрия Андреевича Толстого поскорее взяться за преобразование духовно-учебных заведений.

Невообразимо тяжёлое впечатление и ужасное даже смущение произвело в обществе другое сочинение, Беллюстина, отпечатанное за границей и распространившееся в России по рукам всех интеллигентных людей контрабандой, под названием “Сельское хозяйство”.

В нём описано было с живой действительностью жалкое положение духовенства, стонущего

издавна и совершенно беспомощно под игом рабства у всевластных владык-деспотов архиереев, и от всевозможных притеснений, поборов и обид архиерейской свиты, а по выражению книги – “архиерейской сволочи”, и разных канцелярий.

С такой же действительностью и реальностью изображено всё поведение архиереев по разным своим отношениям, а особенно по отношению к подчинённому духовенству. Всё унижение, запуганность, бедность и беспомощность, и раболепие, которые давили духовенство тяжёлым гнётом, парализуя его жизнь и деятельность, автор сочинения приписывает собственно и почти исключительно архиереям, которые не только ничего не хотели делать, чтобы хоть сколько-нибудь вывести духовенство из антихристианской рабской приниженности, но все напротив делали такое, что погружало их ещё в большую приниженность и рабство.

За это он часто называет архиереев российской церкви книжниками и фарисеями, восседающими на Моисеевом седалище, а то и макиавелями и сатрапами в рясах, у которых один принцип: pereat Ecclesia, fiat nostra voluntas.

Припоминается мне из этой книги такая картинка с натуры в архиерейской приёмной. Собрались просители разного духовного сана и чина, долго ждут владыки, ждут до утомления, в страхе и трепете, каждый повторял про себя придуманное объяснение, чтобы не забыть, келейники архиерейские нагло шныряют и взад и вперёд, расставляя просителей и обирая их, и всех окидывают презрительными взорами. После долгого ожидания и изнеможения вдруг раздаётся: “Преосвященный идёт!” Все моментально приходят от этих двух слов в такое ужасное положение, что как будто сказали им, что над ними потолок валится. У многих выскакивает из головы всё, что они придумали сказать владыке. А владыка идёт медленно, передвигая ноги, со свирепым видом и грозной позитурой. После земных ему поклонов, он грубо спрашивает первого: ты зачем, нелепый? Объясниться с ваш-м; что? верно, кляузы какие, у вас вечно кляузы. А ты что? Тот, к кому был этот вопрос, от страха забыл, что хотел сказать из придуманного, и начал что-то бормотать. Ну, так, всё кляузы. Отобрав прошения и ничего не поговорив в утешение нуждающихся, владыка также грозно повёртывал назад, как и вперёд, довольный собой и своей всевластной головой.

Многие современные архиереи увидели себя в этой книге, как в зеркале: например, Филарет Московский, которому поклонялось духовенство, как божеству, трепетало и пресмыкалось под его деспотизмом.

В газетной литературе возвестил о появлении такой книги Муравьёв, писатель религиозный, дав о ней отзыв такого рода, что автор взвёл хулу на русскую церковь, позоря её и в лице её иерархов-святителей.

Но все прочитавшие эту книгу, не нашли в ней никакой хулы, а нашли только одну колкую и резкую правду о современных и исторических – прежних архиереях, которые уклонились от истинного образа великого архиерея и первосвященника Христа Спасителя, который был “кроток и смирён сердцем”, льна курящегося не угасал и трости надломленной не ломал, который не только никого не заставлял пред ним пресмыкаться, но всем говорил, и особенно апостолам, что он пришёл не для того, чтобы ему служили, но всем послужить, что князи и вельможи мира сего любят господствовать и властвовать, а у меня, в христианской церкви, не так, а кто первый – да будет всем слуга.

Не нашёл, как говорили тогда, в этой книге никакой хулы на церковь и великий император Александр Николаевич, когда довели до сведения его эту контрабандную книгу, и он её прочитал. И затем приказал секретным порядком разослать по экземпляру этой книги каждому архиерею с наказом: иметь её у себя виду, как книгу настольную.

Как громом поразила и пришибла всех тогдашних архиереев эта громкая книга, написанная в горячем и возмущённом неправдой чистом сердце, написанная, можно сказать, без преувеличения, не чернилами, а кровью.