Стать огнем
Шрифт:
Через секунду Марфа повернулась к Парасе и обняла ее с сердечностью и любовью, в которых сомневаться не приходилось. Марфа никогда не снисходила до притворства. Эта чертова баба никогда не притворялась! С ним спала, а обожала его жену!
Камышин в квартирке Медведевых оказался случайно. Если принять за случайность его периодические попытки сломать Марфу.
Потом они, две сибирячки,
Теперь же была одна богиня – конечно, Марфа, обнимавшая ласково за плечо женщину хрупкую, прозрачно-бледную… У Камышина жена была того же типа – знаем, проходили, хлебнули. Но эта вторая, низкая, бестелесная, смотрела с выражением, которого никогда не было у Елены – с добром и требовательностью, с надеждой и прощением твоего неоправдания надежд.
Камышин слышал о председателе колхоза, который расстрелял Сороку. Сороку этого давно следовало придушить. От безрассудного поступка мужика (теперь оказавшегося любовной страстью Марфы) всем стало только легче.
– Дамы! – Камышин глубоко вдохнул и выдохнул. – Чего вы от меня хотите?
Они хотели свидания. Марфа не хлопотала о личном свидании со Степаном – она за Парасю просила.
Устроить это было совершенно невозможно. Единственное, чего добился Камышин, сильно рискуя, – это краткой записки от Степана Медведева, вероятно, написанной за несколько минут до расстрела.
Камышин прочел послание, не удержался. Кратко, разумно – наверное, этот мужик был достойным любви Марфы.
Этой крестьянской дуры, умопомрачительной женщины, холодной и желанной, покорной и строптивой, равнодушной к его сердечной боли и при этом считающей по парам калоши гостей!
При катаклизмах лучшую выживаемость демонстрируют не высшие слои общества и не низшие. Первые не умеют самостоятельно запонки в манжетах рубашки закрепить, вторые не знают ничего иного, кроме тупого календарного тяжелого труда. Выживает средний класс – разночинцы. Им понятны низшие, а рвутся они, еще не прибились, к высшим. Разночинцы умны, образованны, у них есть идеалы. Они не боятся, а любят работать,
Камышин, как и Фролов, чутко понял – надо бежать. Но Фролов рванул в Среднюю Азию, а Камышину хотелось в Ленинград – город его юности, промышленный центр. Провинция осточертела Камышину, как и его жене, отчаянно. Елена Григорьевна была далека от политики, но из ее окружения едва ли не каждую неделю пропадали люди – поэты, художники, журналисты, артисты. Она плохо спала и говорила мужу, что слышит запах недобрых перемен.
Александр Павлович написал письмо брату с просьбой подыскать инженерную вакансию на одном из ленинградских предприятий – такую, что предусматривает выделение жилья. Упомянул, что, кроме жены и дочери, с ним отправится домработница с мужем и двумя детьми. Брат верно прочитал между строк тревогу Александра Павловича и обещал похлопотать. Но тащить через всю страну семью домработницы, писал он, – бред и блажь. Ответное письмо Камышина состояло из одного предложения: «Она родила мне сына, и я их не брошу».
Когда Камышину пришел вызов из Ленинграда, Марфа ехать с ним решительно отказалась – ее пугали Расея и большой шумный город.
Неожиданно на помощь пришла Елена, присутствовавшая при разговоре. Она заломила руки:
– Ах, Марфинька! Как же я без вас? Я пропаду! И еще вспомните, что писал из тюрьмы ваш родственник. Он завещал жене дать детям образование. Разве это напутствие не справедливо по отношению к Митяю и Степушке? О каком образовании может идти речь, если вы вернетесь в деревню?
– Твой муж, – подхватил Александр Павлович, – родной брат заговорщика, врага народа. Вашу семью прошерстят так, что косточек под сосеночками не соберете!
– Петроград, то есть Ленинград – прекрасный город! – продолжала уговаривать Елена Григорьевна. – Там столько интересного! Такие возможности!
– Мне возможности без надобности, – горько вздохнула смирившаяся Марфа. – А вот сынкам… Когда вещи собирать? Вы уж сразу покажите, что возьмем. Остальное, может, продать успею…