Статьи, эссе
Шрифт:
Для меня же главным результатом стало то, что на одной из выставок цифровой фототехники в основном выставочном центре Америки — Джавиц-центре, которую мы посетили, конечно же, в рабочее время, я приобрел свою первую профессиональную цифровую камеру. Событие, возможно, и не соизмеримое по масштабу с постановкой оперы Прокофьева, но вслед за героем Булгакова хочется повторить: «Как знать, любезный Никанор Иванович, как знать…». Ведь благодаря именно этой камере появились мои портреты Иосифа Бродского, Василия Аксенова, Мстислава Растроповича, Петра Вайля, Андрея Синявского, Михаила Барышникова, Алексея Германа, Киры Муратовой, Марка Фрейдкина и других. Часть из этих замечательных людей уже ушла, оставив зияющие дыры в пространстве,
Кстати, опера, несмотря на сумасшедшие затраты и дикую нервотрепку, прошла всего восемь раз и была снята с репертуара без особых надежд на восстановление. Да и дружба народов, к сожалению, пошла на убыль. Какое масло было разлито, какая Аннушка в этом виновата — мне неизвестно.
Новые книги Нового Света с Мариной Ефимовой
Adam Gopnik As Big As the Ritz. Scott and Zelda go on inspiring new books // The New Yorker, Sept. 22; Therese Anne Fowler «Z». — St. Martin’s Press, 2013); Maureen Corrigan So We Read On: How the ‘Great Gatsby’ Came to Be and How It Endures. — Little, Brown, 2014
Одно из знаменитых выражений американского писателя Скотта Фицджеральда гласит: «В жизни американцев не бывает второго акта». Это выражение стало расхожим, опровергая еще более расхожее мнение о том, что в Америке каждому человеку дается в жизни вторая попытка. Объясняя ошибочное толкование фицджеральдовской цитаты, литературный критик Адам Гопник пишет в статье «Большой, как Ритц», опубликованной в журнале «Нью-Йоркер»:
Фицджеральд имел в виду не вторую попытку, а буквально второй акт — как в классических пьесах, где обычно второй акт проходит без эксцессов, медленно подводя все линии пьесы к моменту катастрофы. Писатель считал, что в стремительной американской жизни нет места для срединного спокойного развития жизненного сюжета. Однако и ошибочное истолкование часто оказывается верным: Бикс Байдербек создал высокую музыку и умер в 29 лет; Стивен Крейн написал одну великую книгу и исчез; карьера Орсона Уэллса в Голливуде угасла после двух фильмов. И сам Фицджеральд (ставший знаменитостью в двадцать четыре года, а в сорок четыре умерший и надолго забытый) является одним из примеров своего переиначенного высказывания.
Если второй акт и отсутствовал в жизни Фицджеральда, то эпилог оказался долгим. Причем и самого писателя, и его жены Зельды. Экстравагантные, талантливые, красивые как Адонис и Афродита, они сияли в 20-х, погибли в 40-х, исчезли из виду в 50-х, но уже в 60-х обрели новую легендарную судьбу. При жизни, в их эпоху джаза и сухого закона, Скотт и Зельда вечно были предметами критики и издевательств: и со стороны светских хроникеров, и со стороны друзей (даже близких), а Скотт получал оплеухи и от критиков. Адам Гопник пишет:
При жизни все любили плевать в их кофе, точнее, в их стаканы с самогонным джином. А через три четверти века они стали не просто душераздирающей сноской к своей эпохе, но неумирающей легендой Запада, которая вдохновляет авторов на всё новые книги, статьи, романы и кинофильмы.
В конце 50-х годов знаменитый критик Эдмунд Уилсон, который в течение всей жизни Фицджеральда был его литературным палачом, заметил и назвал «абсурдом» тот факт, что Скотт — его
К настоящему времени о паре Скотт-Зельда и о самом Фицджеральде написаны сотни работ, обследованы все стороны творчества, быта (включая финансовое положение), любовной жизни и, конечно, характеров. Но вот что подметил Адам Гопник:
Даже в академической литературе авторы часто принимают Фицджеральда за того, кем он сам себя считал. Он вечно каялся в своей глупости, в пьянстве, называл себя неудачником. На самом деле его афористичная интеллигентность была тоньше прямых формулировок. Его глаза были проницательней, а суждения — мудрей, чем считало большинство его знакомцев, включая Эдмунда Уилсона.
Вот, например, пассаж из записной книжки Фитцджеральда: «Очень важно, — пишет он, — что столица Соединенных Штатов — не в Нью-Йорке. В 1863 году это спасло Союз от страстей толпы. Но, с другой стороны, интеллект перетек в Нью-Йорк, и без критики изнутри наша политика стала ребяческой».
Сэлинджер удивил многих, сказав, что в Фицджеральде его привлекла «сила интеллекта». С тех пор образ писателя переосмысливают многие авторы. Самый недавний урожай работ о Скотте и Зельде делится на две категории. Первая — попытка представить Фицджеральда автором поп-культуры, сравнивать его с автором детективов Дэшелом Хэмметом, например, а его роль в литературе — с ролью композитора Кола Портера в музыке. Вторая категория — попытки изобразить Зельду художником, доведенным до сумасшествия жестокостью ее времени и эгоцентричностью мужа, притеснявшего ее творческую потенцию, даже когда он делал вид, что служит ей.
Яркий пример первой категории — книга литературного радиокритика Морин Корриган «Мы всё еще читаем. Как родился и почему выжил ‘Великий Гэтсби’». По выражению Адама Гопника, «автор съёживает Фицджеральда до современного вкуса». Книга Корриган полна любви к роману, что делает ее много привлекательней сухих академических исследований, но автор представляет роман «Великий Гэтсби» бульварным чтивом, хоть и высочайшего класса. Именно благодаря этому, по ее мнению, роман и стал так популярен. В подтверждение своей идеи она пишет о любви Фицджеральда к детективам и об их возможном влиянии на него (хотя лучшие детективы того времени — в частности, того же Хэммета — были написаны после публикации «Великого Гэтсби»). Адам Гопник возражает Корриган:
«Великий Гэтсби» — роман об убийстве таблоидного типа. Но он долго живет как раз потому, что написан в абсолютно антитаблоидном стиле. Фицджеральд — тонкий стилист, и его стиль — осознанно поэтическая проза. Может быть, самое прекрасное, что он создал — отдельные фразы и абзацы, которые остаются в памяти, как стихи. Эдмунд Уилсон подготовил посмертное издание избранных произведений Фицджеральда и в конце книги собрал целую коллекцию таких фраз и пассажей — на ста пятидесяти страницах.
«Франция, — говорит один из персонажей Фицджеральда — была землей; Англия — народом, а Америка — была… готовностью души».
Из писем Фицджеральда очевидно, что главное влияние на него оказали английские романисты «эдвардианской эпохи»: Голсуорси, Маккензи и особенно Джозеф Конрад. И в своем исповедальном эссе «Крушение» Фицджеральд оплакивает гибель романа, который оттеснило, в частности, массовое кино:
Я наблюдал, как роман, который для меня был самым сильным и самым гибким способом передачи мыслей и чувств одним человеком другому, подчинился механическому и коммунальному искусству, способному отражать лишь самые банальные мысли, самые простые эмоции.