Стая
Шрифт:
— Вспомните 1999 год, — мрачно сказал Эневек. — Тогда семь косаток погибли от инфекции.
— The torture never stops. — И муки бесконечны, — пропела Оливейра строку из старой песни Фрэнка Заппы, взглянула на Эневека и подала ему знак: — Отойдём?
Эневек пошёл за ней к трупу кита. Неподалёку стояли наготове два больших металлических ящика и контейнер — инструменты для вскрытия. Вскрывать косатку — совсем не то, что человека. Это тяжёлая работа, огромное количество крови и жуткая вонь.
— Сейчас нагрянет
— Что, уже разобрались?
— Кое в чём.
— И поставили в известность пароходство?
— Нет. Я решила сперва обговорить это между нами.
— Звучит как преступный заговор.
— Скажем так: с одной стороны, мы поражены, с другой — растеряны, — ответила Оливейра. — Что касается моллюсков, то они пока нигде не описаны.
— А я готов был поклясться, что это «зебры».
— Вроде бы да. Но и нет.
— Объясни, пожалуйста.
— Есть два возможных подхода. Либо мы имеем дело с родственником «зебр», либо с мутацией. Выглядят эти штуки как «зебры», у них такая же структура слоёв, но есть что-то очень странное в их клеющем секрете. Нити, из которых образованы их присоски, очень толстые и длинные. Мы даже обозвали их в шутку реактивными моллюсками.
— Реактивными?
Оливейра скорчила гримасу.
— Ну, они не просто болтаются в воде, как обычные «зебры», а способны к навигации. Они всасывают воду и выталкивают её. Выброс воды продвигает их вперёд. К тому же они используют свои нити, чтобы задавать направление движению. Как маленький подвижный пропеллер. Тебе это ничего не напоминает?
Эневек подумал.
— Каракатицы тоже плавают с ракетным приводом.
— Некоторые. Но есть другая параллель. Правда, она приходит на ум только тёртым биологам, но таких у нас в лаборатории пруд пруди. Я имею в виду динофлагеллаты. Некоторые из этих одноклеточных имеют на конце тела два жгутика. Одним задают направление, другим вертят и двигаются вперёд.
— Не слишком ли эта аналогия притянута за уши?
— Скажем так, это конвергенция в широком толковании. Приходится цепляться за любую соломинку. По крайней мере, я не знаю другого моллюска, который передвигался бы подобным образом. Этот моллюск мобилен, как стая рыб, и к тому же, несмотря на раковины, что-то подгоняет их.
— Это хотя бы объясняет, каким образом они в открытом море попали на корпус сухогруза, — размышлял вслух Эневек. — Именно это вас и поразило?
— Да.
— А что же ввергло в растерянность?
Оливейра подошла к боку кита и погладила его чёрную шкуру.
— Клочки ткани, которые ты прихватил внизу. Мы не знаем, что с ними делать, и, честно говоря, не можем ничего сделать. Вещество уже сильно разложилось.
— Ты хочешь сказать, что я срезал с корпуса корабля какое-то инопланетное существо?
— Способность этой ткани к сокращению развита непропорционально. Она высокопрочная и вместе с тем аномально эластичная. Мы не знаем, что это такое.
Эневек наморщил лоб.
— А есть какие-то признаки биолюминесценции?
— Возможно. А почему ты спрашиваешь?
— Мне показалось, что эта штука на мгновение вспыхнула.
— Когда налетела на тебя в воде?
— Она выскочила, когда я ткнул ножом в моллюсковый нарост.
— Наверное, ты от неё немножко отрезал, а она не поняла шутки. Хотя я сомневаюсь, что у такой ткани может быть что-то похожее на нервную систему. Ну, чтобы чувствовать боль. Собственно говоря, это всего лишь… клеточная масса.
К ним приближались голоса. По пляжу подходила группа людей — кто с камерами, кто с блокнотами.
— Начинается, — сказал Эневек.
— Да. — У Оливейра был растерянный вид. — Так что же делать? Послать в пароходство все данные как есть? Но что им это даст, если мы сами ничего не поняли? Лучше бы получить новые пробы. Прежде всего этой субстанции.
— Я свяжусь с Робертсом.
— Хорошо. Ну, а теперь пора начинать резню.
Эневек посмотрел на бездвижного кита и опять почувствовал бессильную ярость. Животные, что все на счету, то задерживаются где-то на недели, то гибнут.
— Вот же чёрт!
К ним уже подходили Фенвик и Форд.
— Прибереги свои чувства для прессы, — сказала Оливейра.
Вскрытие длилось больше часа, в течение которого Фенвик с помощью Форда взрезал косатку, извлекал внутренности, сердце, печень и лёгкие и объяснял анатомическое строение. Они разложили содержимое желудка, там был полупереваренный тюлень. В отличие от резидентов, кочевники и прибрежные косатки поедали морских львов и дельфинов, а стадом могли напасть и на одиночного усатого кита.
Среди зрителей было немало журналистов, но специальными знаниями публика не отличалась. Поэтому Фенвик многое объяснял:
— У него форма рыбы, но лишь потому, что эти существа когда-то переселились с суши в воду. Такое случается. Мы называем это конвергенцией. Совершенно разные виды образуют конвергентные, то есть подобные, структуры, чтобы соответствовать требованиям окружающей среды.
Он удалил часть толстой шкуры и обнажил подкожный жир.
— Ещё одно различие: рыбы, амфибии и рептилии — теплообменные существа, то есть холоднокровные, температура их тела принимает температуру окружающей среды.