Стая
Шрифт:
— Тор Хвистендаль, заместитель директора исследовательского центра «Статойла», — представился он. — Извините, что мы так бесцеремонно завладели вашим временем, но госпожа Лунд заверила нас, что вам не пришлось ничем жертвовать.
Йохансон метнул в сторону Лунд выразительный взгляд и пожал протянутую руку.
— Я действительно ничем не пожертвовал, — сказал он.
Лунд ухмыльнулась. Она представила ему остальных мужчин. Как Йохансон и ожидал, один из них приехал из центрального офиса компании в Ставангере — плотный рыжий тип со светлыми,
— Финн Скауген, — пророкотал он, пожимая руку. Третий мужчина, серьёзный и лысый, со складками в углах рта, единственный из всех был в галстуке и оказался непосредственным начальником Лунд. Его звали Клиффорд Стоун, он был родом из Шотландии и руководил проектом нефтеразведки. Он холодно кивнул Йохансону и, казалось, был не в восторге от присутствия биолога. А может, выражение озабоченности составляло неотъемлемую часть его физиономии. Заподозрить, что он когда-нибудь улыбался, не было никакой возможности.
Йохансон выслушал несколько любезностей, отказался от кофе и сел. Хвистендаль подвинул к себе пакет документов.
— Давайте перейдём к делу. Ситуация вам известна. Мы не можем беспристрастно оценить, то ли навлекаем на себя беду, то ли попусту осторожничаем. Вы, наверно, знаете о законах и рекомендациях, с которыми нефтедобыче приходится считаться?
— Североморская конференция? — сказал Йохансон наугад.
Хвистендаль кивнул:
— Среди прочих. Мы подпадаем под множество ограничений: природоохранное законодательство, техническая исполнимость, ну и общественное мнение на всякий нерегламентируемый пункт. Короче говоря, мы принимаем во внимание всех и вся. «Гринпис» и другие подобные организации впиваются нам в загривок как клещи, и это правильно. Мы знаем риски бурения, мы примерно знаем, что нас ожидает в отношении добычи, и мы берём в расчёт время.
— То есть, прекрасно управляемся сами, — заключил Стоун.
— В целом, — довершил Хвистендаль. — Но не всякий замысел доходит до воплощения, и для этого есть причины. Структура осадочных пластов нестабильна, всегда есть опасность пробуриться в газовый пузырь, некоторые конструкции не приспособлены для работы на больших глубинах и при подводных течениях и так далее. Но в принципе очень быстро становится ясно, что получится, а что нет. Тина тестирует устройства в «Маринтеке», мы берём обычные пробы, смотрим, что там у нас внизу, проводим экспертизу и потом строим.
Йохансон откинулся назад и закинул ногу на ногу.
— И тут вдруг какой-то червь, — сказал он. Хвистендаль улыбнулся несколько принуждённо:
— Так сказать.
— Если это животное играет какую-нибудь роль, — сказал Стоун. — Но на мой взгляд, не играет никакой.
— Откуда вы это знаете?
— Этот червь не представляет собой ничего нового. Их везде полно.
— Но не таких.
— Отчего же? Потому что он прогрызает гидрат? — он агрессивно сверкнул на Йохансона глазами. — Да, но ваши коллеги из Киля сказали,
— Они сказали не так.
— Они сказали, что черви не могут дестабилизировать лёд.
— Черви его пожирают.
— Но они не могут его дестабилизировать!
Скауген откашлялся. Это прозвучало как извержение вулкана.
— Я думаю, мы пригласили сюда доктора Йохансона для того, чтобы выслушать его оценку, — сказал он, бросив взгляд в сторону Стоуна. — А не для того, чтобы сообщить ему, что думаем сами.
Стоун закусил губу и уставился в столешницу.
— Если я правильно поняла Сигура, появились какие-то новые результаты, — сказала Лунд и ободряюще всем улыбнулась.
Йохансон кивнул:
— Я могу коротко обрисовать положение.
— Проклятые червяки, — проворчал Стоун.
— Вполне возможно. «Геомар» высадил на лёд ещё шестерых, и все они немедленно забурились внутрь. Ещё двух они посадили на ил, в котором не было гидрата, и они не проявили никакой активности. Пару высадили на ил, под которым был газовый пузырь. Они не забурились, но вели себя беспокойно.
— И что стало с теми, которые вгрызлись в лёд?
— Сдохли.
— И как глубоко они зарылись?
— Все, кроме одного, прорылись до газового пузыря. — Йохансон посмотрел на Стоуна, который слушал, нахмурив брови. — Но это лишь приблизительно даёт возможность проводить аналогии с их поведением на воле. На материковом склоне слой гидрата поверх газовых пузырей имеет толщину в сотни метров. А слой в симуляторе — всего два метра. Борман считает, что едва ли червь зароется на глубину больше трёх-четырёх метров, но в условиях симулятора этого не выяснить.
— А почему, собственно, черви подыхают? — спросил Хвистендаль.
— Им нужен кислород, а его в тесном отверстии мало.
— Но зарываются же другие черви в дно, — вставил Скауген. И добавил с улыбкой: — Видите, мы подготовились к разговору, чтобы не сидеть перед вами полными идиотами.
Йохансон ответно улыбнулся. Скауген становился ему всё симпатичнее.
— Осадочный слой рыхлый, — объяснил он. — В нём достаточно кислорода. Гидрат же — как бетон. Рано или поздно задохнёшься.
— Понятно. А известны ли вам какие-то другие животные, которые вели бы себя подобным образом?
— Кандидаты на самоубийство?
— А разве это самоубийство?
Йохансон пожал плечами:
— Самоубийство предполагает намерение. У червей намерения не предусмотрены. Их поведение обусловлено.
— А вообще есть животные, кончающие жизнь самоубийством?
— Конечно, есть, — сказал Стоун. — Те же лемминги бросаются в море.
— Не бросаются, — сказала Лунд.
— Ещё как бросаются!
Лунд тронула его за локоть.
— Ты путаешь, Клиффорд. Долгое время считалось, что лемминги совершают коллективное самоубийство, поскольку это эффектно звучало. Но потом присмотрелись и обнаружили, что они просто дуреют.