Стемпеню
Шрифт:
– Доктора! доктора!-глядя друг на друга, вторили ему гости.
– Свяжите ей руки платком и зажмите нос!
– Нос! нос!
– хором кричали все, продолжая стоять как пришитые к месту.
– Так, так, Двося-Малка, сильнее!
– подстегивали гости хозяйку, которая трудилась изо всех сил: натирала невестке виски, зажимала нос, насильно раскрывала ей глаза, брызгала на нее водой. Наконец удалось привести Рохеле в чувство.
Она села и огляделась по сторонам, точно очнувшись от сна.
– Где я? Мне душно, душно!
– Расходитесь, пожалуйста!
–
– Что с тобой случилось, доченька?
– спросила свекровь.
– Что с тобой, Рохеле?
– спросил Мойше-Мендл, наклонясь к жене.
– Пусть мама уйдет, - шепнула ему Рохеле.
– Мама, прошу тебя, выйди, пожалуйста, - сказал Мойше-Мендл.
Выпроводив мать, он снова подошел к постели жены.
– Скажи мне, что с тобой, - впервые с глубокой нежностью обратился к ней Мойше-Мендл.
– Ой, Мойше-Мендл! Поклянись, что никому не расскажешь. Поклянись, что все останется между нами. Обещай, что простишь меня за то, что я против тебя... Если бы не Хае-Этл, царство ей небесное, если бы Хае-Этл мне не напомнила... Ах, Мойше-Мендл, дорогой мой!
– Подумай, Рохеле, что ты говоришь. Бредишь ты, что ли? Что за Хае-Этл? Ее уже давно на свете нет.
– Она много раз приходила ко мне во сне. Но сегодня... только что... Ах, Мойше-Мендл, наклонись ко мне поближе... еще ближе... вот так... Я боюсь... я каюсь... каюсь...
Рохеле тянулась все ближе к мужу, пока не очутилась в его объятиях. В комнате было темно. Только узкая полоса света пробивалась сквозь дверную щель из столовой. Рохеле и Мойше-Мендл едва могли видеть друг друга. Их глаза встретились, в них вспыхнул огонек, - так глядят друг на друга только счастливые влюбленные в час первого свиданья, когда не язык говорит, а сердце, когда взгляды заменяют слова.
– Скажи мне, Мойше-Мендл, мой милый, я и вправду тебе дорога?
– Что за вопрос!
– вырвалось у Мойше-Мендла.
– Ты заполнила все мое сердце, как... Я и сам не знаю, как...
По-другому Мойше-Мендл не смог выразить своей любви к Рохеле. Но можно ему поверить, что он говорил от чистого сердца, что он переживал это чувство так же глубоко, - а может быть, и гораздо глубже, чем иной человек, обладающий большим даром расписывать словами все, что творится в его душе.
Но оставим счастливую чету в их неосвещенной комнате, где за год совместной жизни им впервые представился случай поговорить друг с другом по душам, пусть спят, как два голубка. То, что в течение целого года было скрыто глубоко в сердце каждого, теперь всплыло наружу.
Рохеле стало легче, и вот Мойше-Мендл, сидя рядом с ней, уже снова тихо напевает молитву:
– "Илья-пророк, Илья из Тишби, Илья из Гилода..."
Рохеле перебила его:
– У меня к тебе просьба, Мойше-Мендл. Скажи, исполнишь ты ее или нет?
– А именно? Что за просьба? Скажи, Рохете, я все готов для тебя сделать. Хоть луну с неба добыть..
– Довольно
– жизнь мне стала немила... Мы ведь тут среди твоих, как чужие, как совершенно чужие.
Мойше-Мендл на минуту задумался, и с удивлением посмотрел на Рохеле. Потом опять начал раскачиваться, все так же напевая "Илью-пророка".
– Ох, это прекрасно... "Илья-пророк..." С моей, стороны... Отчего же нет?.. "Илья из Гилода..." Хоть на этой же неделе.
– Все ты готов для меня сделать Мойше-Мендл, все!
– с любовью сказала Рохеле.
– Не правда ли? Мы будем жить одни, своей семьей. Я буду хозяйничать и ухаживать за тобой, беречь тебя, как зеницу ока... Ой Мойше-Мендл! Ты такой рассеянный, доброго слова от тебя никогда не услышишь. Но сегодня ты другой, совсем другой.
– "Илья-пророк", - продолжал напевать полушепотом Мойше-Мендл, - "Илья из Тишби... Илья из Гилода..."
В это самое время в столовой между хозяевами и гостями шел разговор совсем иного рода.
Всякий строил свои догадки о причинах внезапного обморока невестки реб Айзик-Нафтоли. Один полагал, что это от дурного глаза; другой, наоборот, уверял, что от сквозняка. Наконец третий, уже пожилой человек, у которого было несколько женатых сыновей, высказал свою догадку:
– Послушайте, что я вам скажу. У меня самого три невестки. Я уже достаточно опытен в таких делах. Уверяю вас, - это предвестник. Готовьтесь, реб Айзик-Нафтоля, стать дедушкой... Двося-Малка, от души поздравляю вас! Ваша невестка... Ну, ну, что же тут такого? Чего тут стесняться, Двося-Малка? Дело житейское.
Двося-Малка тает от блаженства: она уже давно ждет не дождется этой радости.
– Вот еще! Ах, оставьте!
– говорит она, притворно сердясь.
– Подите вы с вашими шуточками. Загляну-ка я на кухню, посмотрю, что с борщом. Что-то он сегодня слишком долго варится, никогда он у меня столько не варился.
XXV
Год спустя
"Пресная история!" - скажет, пожалуй, разочарованный читатель, воспитанный на "увлекательных" романах, в которых герои вешаются, стреляются, бросаются в пучину или принимают яд, где меламед становится графом, служанка-принцессой, а певчий у кантора - неведомым зверем. Но как же нам быть, если нет у нас ни графов, ни принцесс? Есть только простые люди, обыкновенные еврейские женщины и свадебные музыканты... Но к чему оправдываться? Теперь читатель может говорить, что ему угодно; раз нам удалось довести его до этого места, то он уж и дальше проследует за нами - ведь интересно же ему знать, что сталось с Рохеле, со Стемпеню.