Степь ковыльная
Шрифт:
Сидеть в землянке было не на чем, и вошедшие, поздоровавшись с Павлом и Сергеем, уселись на полу. Белогорохов, блеснув проницательными глазами, сказал:
— Ну, давайте говорить начистоту. Завтра утром походный атаман сбор сделает, убеждать будет, чтоб мы остались тут на жительство. Одначе нет согласия на это у большинства. Надумали мы так: после этого сбора сойтись всем казакам на круг и совет держать, что делать. Вы как, Денисов и Костин, с нами пойдете или против нас?
— На чем казаки порешат, на том и мы стоять будем, — твердо ответил Денисов.
А Костин улыбнулся и добавил:
— Тем, кто
— А кто из офицеров станет нашу сторону держать, как мыслишь?
Подумав, Денисов ответил:
— Должно быть, лишь один есаул Рубцов. Да и то, если увидит, что все казаки дружно поднимутся.
На другой день казаки трех полков выстроились в степи в пешем строю со своими офицерами.
Ветерок пробегал по разноцветному травяному ковру и катил волны до самого взгорья. Дурманящий запах кружил голову. Розоватые от зари облака быстро мчались по небу.
Заложив руки за спину, медленно, лениво прохаживался перед строем казаков высокий грузный полковник — походный атаман. Был он седоус, но борода у него была еще черной, лишь кое-где тронул ее иней седины. Говорил спокойно, сипловатым, привыкшим к команде голосом. Однако на этот раз слова у него были некомандные. Хитрый старик понимал, что сейчас угрозы применять нельзя.
— Детушки-казаченьки, — начал ласково полковник, — ведомо мне, что прослышали вы уже о новом указе государыни-императрицы, — резко повысил он голос на последних двух словах, — согласно коему предлагается вам остаться здесь, на Кубани, для расселения в районах будущих станиц Григориполисской, Усть-Лабинской, Песчанокопской, Темнолесской и Воровсколесской. Прямо скажу, ничего не утаивая, что речь идет не только о вас. Всего должны переселиться сюда с Дона три тысячи семей казачьих.
Гул возмущения прокатился по рядам. Послышались крики:
— Не согласны!
— Николи того не будет!
— То выдумки Гудовича, а не воля государыни!
И громче всех прозвучал голос Белогорохова:
— Где указ о переселении?
Полковник лениво улыбнулся, будто слышал он крики несмышленых детей.
— Должны же вы понимать, что тот указ — вернее, приказ Военной коллегии, утвержденный собственноручной ее императорского величества подписью, — находится на руках лишь главнокомандующего войсками Кубанской линии генерал-аншефа графа Гудовича, пребывающего далеко от нас — в городе Ставрополе Кавказском.
Опять понеслись крики, еще злее:
— Что путаешь? То указ самой императрицы, то, говоришь, приказ Военной коллегии!.. Покажи бумаги за именной подписью, покажи! Не верим на слово!
— Молчать! — переменил тон полковник.
И когда все затихли, продолжал спокойно, рассудительно:
— У меня имеется лишь предписание графа Гудовича, основанное на указе царском. Вот, слушайте…
Один из командиров подал полковнику сложенный вчетверо лист синеватой бумаги, и он начал медленно читать:
— «Согласно приказа Военной коллегии, утвержденного конфирмацией ее императорского величества…»
Снова полетели яростные возгласы:
— То указ, то приказ, то конфирмация!..
— Довольно небылицы слухать!..
— Не даем согласия!
Возвысив голос, полковник сказал со сдержанным гневом:
— Вы хотя бы конец
Едва только произнес эту фамилию полковник, снова раздались возгласы негодования: все знали, что Салтыков весьма не жалует казаков, с подозрением и пристрастием относится к ним, отклоняет многие представления о наградах донцам, отличившимся в боях.
— Разойдись по местам! — рявкнул полковник, но в ответ полетели со всех сторон крики:
— Круг соберем! Обсудим!
— Не станем продавать тихий Дон ни за двадцать рублей, ни за двадцать тысяч!
Полковник безнадежно махнул рукой и направился к палаткам. За ним последовали почти все офицеры.
На кругу трех полков разгорелись горячие споры. Около половины казаков высказались за немедленный уход с линии. Но немало нашлось и таких, кто, не желая поднимать возмущения, согласился на переселение, хотя и скрепя сердце. Большинством голосов было принято «серединное» решение, предложенное на круге Белогороховым: послать немедленно трех казаков к атаману Иловайскому и настаивать на отмене приказа о переселении, а пока прекратить все работы по рубке леса и строительству поселений.
Но на другой же день, не успели еще отправиться делегаты к Иловайскому, как лагерь облетел тревожный слух, что полковником — походным атаманом — вызваны пехотные и карабинерские полки для подавления восстания и что полки те из армии генерал-аншефа Гудовича уже спешат к поселку Григориполисскому.
Возмутились казаки:
— Предали нас офицеры! Надо сейчас же подаваться на Дон, а там видно будет, что и как… Дома и стены помогают… На родной сторонке камень — и то защита верная.
В ночь с девятнадцатого на двадцатое мая тысяча семьсот девяносто второго года свыше четырехсот казаков трех полков выбрали походным атаманом Никиту Белогорохова, избрали также войсковых старшин, после чего с оружием в руках, с развернутыми знаменами и с бунчуками оставили самовольно линию и начали поход на Дон. Вскоре за ними пошли несколькими партиями еще около четырехсот казаков. Всего участвовали в самовольном уходе с Кубани семьсот восемьдесят четыре казака.
Командиром восставших был избран Белогорохов, его помощником — Штукарев, командиром одной из сотен — Денисов.
Гудович донес Военной коллегии о начавшихся «грозящих великой опасностью для государства» волнениях в казачьих частях на Кубани и послал эстафету Иловайскому с требованием преградить доступ на Дон восставшим, арестовать их, заковать в колодки и посадить в тюрьму с последующим преданием военному суду.
Однако у Иловайского не было надежных частей, которые он мог бы двинуть против «самовольцев». Он знал, что распоряжение о переселении на Кубань не может не встретить на Дону сильнейшего сопротивления. Кроме того, Иловайский был обижен тем, что инициатива переселения принадлежала Гудовичу и мнения его, войскового атамана, не запросили ни Гудович, ни Военная коллегия. Поэтому он ограничился лишь предписанием зорко следить за путями продвижения мятежников и оказывать им на местах всякое сопротивление.