Степь ковыльная
Шрифт:
— Пименов, ты?
Всадник круто повернул, подъехал вплотную.
— Дерябин! — радостно отозвался он. — Ну, слава богу! А я уже хотел отзывать своих от атаманского дома. У меня всего десятка полтора казаков осталось… На тюрьму мы напали, чтобы арестованных освободить. Отбили нас — там в охране не менее трех десятков атаманцев. Лишь Водопьянова случайно выручили. Был я сейчас неподалеку, у сестры Туркина, сказала, застрелился он, когда пришли за ним. Ну, да об этом потом, сейчас мешкать нельзя: того и гляди атаманцы из казармы нагрянут,
— Как пеши? В такой буран? Нет, вот что: заезжай-ка во двор, становись около входа в дом и, если кто сунется, стреляй. Мы тем временем лошадей из конюшни выведем.
Так и сделали. Отперев конюшню, при свете Настиного фонаря стали седлать коней.
Увидев своих хозяев, Ветер и Казбек радостно заржали.
Наполнились радостью сердца казаков, когда вскочили они на добрых коней.
— Ну, вот и ладно, — пробурчал неразговорчивый Дерябин, — и конны, и оружны, и жизнь свою пока что сохранили.
Насте отдали лучшего из скакунов Иловайского — каракового жеребца Веселого.
— Это тебе за пилочку твою, — сказал ей ласково Павел. — Без нее плохо пришлось бы нам…
Настя смущенно зарделась, опустила глаза.
Собрав всех своих казаков во двор, Пименов дал приказ выступать.
Вьюга стонала, точно оплакивая участь горстки смельчаков, покинувших свои семьи, идущих навстречу новым опасностям — возможно, гибели. Но пока мрак укрывал их, а снег торопливо заметал следы.
В дороге Пименов рассказал:
— Мы-то, вершининские, сдержали свое клятвенное обещание. Но вот многие из черкасцев пали духом: прознали, какая сила двинута на Есауловскую да стоит в крепости Димитрия Ростовского. И как собирать людей в этакий буран? Положим, он и помог нам: атаманцы растерялись, решили, что нас много. И выстрелов из-за вьюги не расслышала та полусотня атаманская, что в казарме осталась. А все ж, как-никак, провалилось наше восстание в Черкасске. Ныне одна надежда — на Есауловскую. Что-то там творится? Передохнем малость у нас на хуторе, а потом двинемся в ближнюю к Есауловской станицу, Верхне-Чирскую, разузнаем там, как дела обернулись.
На том и порешили.
XXXI. Из огня да в полымя
Зима шла на ущерб. Ветер веял с юга, дышал веской, днем на солнце пригревало, но по ночам примораживало.
Обходя станицы стороной, конный отряд в двадцать сабель под командой Пименова приближался к станице Верхне-Чирской.
На ночь остановились на хуторе, верстах в двадцати от станицы, в просторной хате урядника Маноцкова. Хозяин, худой старик с козлиной бородой, приветливо встретил их.
— Понятно мне, зачем в Верхне-Чирскую пробираетесь. Хоть и «дюжим» казаком считаюсь, но зять моя, Порфирий, — ярый приспешник мятежного есаула Рубцова. Я-то в такие дела не мешаюсь, куда мне, старику немощному… А все же царских властей не похвалю, какого лешего лезут
Невестки принесли еду: борщ со свининой, бок бараний, начиненный кашей гречневой, пирог с грибами и вязигой, вареники в сметане, взвар. Наголодавшиеся путники с удовольствием смотрели на все это. Подсаживаясь к столу, Сергунька отпустил туго затянутый пояс, улыбнулся:
— Казак еды не просит, а дадут — не бросит. Дай срок, не сбивай с ног, всего вдосталь отведаем. Так-то, брат ты мой Анастасий, — обратился он к севшему рядом с ним молодому пригожему казачку, на которого заглядывались снохи Маноцкова.
Под конец ужина принесли домашнего пива, и все развеселились.
Сергунька тараторил без умолку:
— Вот хозяин тароватьый! Диво варило пиво, слепой увидал, безногий с ковшом побежал, безрукий то пиво всем в чарки наливал; ты-то пил, а мне не растолковал, про то промолчал, потому-то я и невыпимши остался.
— Да не трещи ты так, Сергунька, прям-таки в ушах у меня от твоей скороговорки звенит, — досадливо сказал «Анастасий». — Ну и непутевый болтун же ты!
— Это я-то болтун? — притворно возмутился тот. — Раз я болтун — значит и врун. А раз врун, так и обманщик. Ежели обманщик, стало быть и плут. А коли плут, так и мошенник. А если мошенник, то и, верное дело, вор… Вот видишь, кои поклепы да изветы на меня занапрасно взводишь… А припомни-ка, Анастасий, нашу встречу в Черкасске, когда мы увольнительные билеты от атамана требовали. Ведь до сей поры на сердце у меня скорбно, что ни словечка в те поры не успел я промолвить, а ты мне все без умолку: «Тыр-тыр-тыр да тыр-тыр-тыр!»
Настя тихонько отшутилась:
— А зато смотрел ты на меня тогда так ласково… Как в поговорке старой: «Очи в очи глядят, очи речи говорят». Тот долгий взгляд дороже многих речей.
— Ты ешь, Сергунька, — отрезая большой кусок баранины, посоветовал Федор. — Невесть что завтра с нами станется.
— Прав ты, Федя, — улыбнулся Сергунька. — Надо с тебя пример брать: каков ты удалец в бою, такой же ты хваткий и на пиру.
Распахнулась порывисто дверь, вбежал караульный казак, доложил Пименову:
— Верховой из Верхне-Чирской. Пропустить, что ль?
Не успел Пименов ответить, как в комнату вошел, едва передвигая ноги, зять Маноцкова, Порфирий Спешнев. Павел и Сергунька служили с ним в одном полку в русско-турецкой войне. Но Спешнев никого не узнал. Ему услужливо подставили табуретку, и он опустился на нее в изнеможении. Кисть левой руки его была обвязана окровавленной тряпицей, а в правой он держал нагайку, забыв о ней. Уставясь неподвижным взглядом на Маноцкова, точно в комнате не было народа, начал сбивчиво рассказывать: