Степь
Шрифт:
Трое вооружённых людей и три беспокойные лошади стеной возвышались над ней. В ослепительном свете они казались огромными. Пурпурно-розовая пелена верескового поля была как море, охваченное пламенем. Где же папа? В любую минуту его могут увидеть и схватить. Мысль о грозящей ему опасности заглушила страх за себя.
– Подвесь её к своему седлу, если тебе не нравится, чтобы она бежала привязанная к моему, - сказал нашедший её солдат тому, кто был подобрее.
Тот наклонился и, подняв её за правую руку и поясок от платья, посадил
– Держись за гриву, а не то свалишься, - сказал он ей.
Всадники медленной рысью направились в ту сторону, где когда-то была большая молочная ферма. Теперь эти одинокие строения, нарушавшие однообразие степи, были превращены в казармы для батальона пехоты.
Совсем не так просто ехать по полю, поросшему вереском, который местами доходит лошадям до подпруги. И хорошо, что солдаты ехали медленно: от страха, голода, горя и тряски в седле у Пальмы кружилась голова, и она, наверно, свалилась бы с лошади.
Посмеиваясь и подшучивая над товарищем, взявшим такой груз, солдаты прокладывали себе путь в густом кустарнике. Тот, кто вёз девочку, ехал сзади и придерживал её за платье - а вдруг она всё же соскользнёт на землю и убежит!
Приглушённый стук подков, треск ломающихся веток, взмахи крыльев взлетающих в испуге птиц, звяканье цепочек, звон сабель - все звуки слились вместе. Солнце жгло Пальме затылок, её мучила нестерпимая жажда, терзал страх. Она потеряла сознание.
Наконец, часа через два, они добрались до старой молочной фермы. Солдаты устали, были голодны, раздражены. Тот, который вёз девочку на своём седле, грубо спихнул её на землю. Удар о камни привёл её в чувство. Кто-то плеснул ей в лицо водой из стоявшей во дворе бочки. Стражник, увидевший её первым, связал ей за спиной руки, потом пихнул ногой и сказал:
– Вставай, отродье мятежника!
Но он оставил её лежать на камнях и пошёл докладывать своему начальнику.
Во дворе было много солдат, однако никто не посмотрел на неё с участием. Словно охапка сена или вязанка хвороста, лежала она на мощёном дворе; никто не опасался, что она убежит.
Девочка всё ещё была в полусознании. Тело болело от долгой тряски. Она лежала на боку со связанными за спиной руками, лицо облепили комары, полотняное платьице вывалялось в песке и окрасилось пятнами самых разнообразных цветов, какие только можно увидеть в степи.
Вскоре вернулся первый стражник. Он схватил её и, толкая перед собой, привёл в маленькую пустую комнату, где сидел начальник. Она шла, пошатываясь и спотыкаясь, едва держась на ногах. Казалось, у неё перебиты все кости.
– Да ведь это ребёнок!- удивлённо сказал начальник карабинеров. Он ласково спросил её: - Ты дочь Лелио Долабеллы?
Пальма молчала.
– Почему ты не отвечаешь?
Она словно онемела.
– Что ты делала в Бругьере?
Ответа «е последовало.
– Ты знаешь, где твой папа?
Она ничего не сказала.
– Мы заставим
– раздражённо сказал офицер, хотя ему было жаль девочку.
Она была такая маленькая, измученная, несчастная!
Он заметил, что она едва стоит на ногах, и велел ей сесть. Она упала на каменную скамью, стоявшую рядом. Можно было подумать, что на скамье лежит кучка мокрых, запачканных песком листьев.
– Если ты будешь упрямиться, мне придётся тебя наказать, - сказал офицер.
Угрозами, уговорами, обещаниями он пытался заставить девочку говорить, но всё было напрасно.
«Она умрёт или сойдёт с ума, но ничего не скажет», - подумал он.
Солдат, который её нашёл, стоял рядом, навытяжку, самодовольно ухмыляясь. Ведь он предупреждал начальника, что девчонка ничего не скажет.
– Уведи её, - сказал офицер, теряя терпение.
– Запри её в камеру, и пусть какая-нибудь женщина обыщет её. У девочки может оказаться записка, план заговора. Потом развяжите ей руки и оставьте одну. Голод и темнота заставят её разжать зубы.
Приказание было выполнено в точности. Женщина стащила с Пальмы платье. Потом кое-как напялила снова. Она ничего не нашла. Ей развязали руки и оставили одну - пусть себе лежит или сидит на каменном полу, уж это как ей вздумается. Дверь захлопнули и заперли на замок.
Густой мрак окутал всё кругом. Пальма не боялась темноты, она привыкла спать без лампы. Но разве можно сравнить мрак в этом страшном каменном мешке с темнотой в её уютной спаленке, рядом с комнатой, где спали мама и папа!
Ей стало страшно. Она засунула в рот пальцы и сжала язык, чтобы не закричать. Они всё равно ничего не узнали бы, но девочка чувствовала, что своим криком она опозорит отца и доставит удовольствие его врагам.
Не слышно было ни звука. Камера находилась в отдалённой части здания, рядом с конюшнями. Прошло несколько часов, но никто не вспомнил о девочке. Офицер, который как будто проявил какой-то интерес к ней, играл в карты и забыл о её существовании.
В глазах тюремщиков она была ничтожнее саранчи или ящерицы. Что за беда, если дочка мятежника сойдёт с ума или умрёт от страха в заточении! Дочь революционера!
Невелика потеря, если её искусают скорпионы или загрызут крысы! Своей дерзкой непокорностью она заслужила такую участь.
Пальма лежала на каменном полу, опустив голову на вытянутые руки. Она старалась не думать о тех ужасных неизвестных тварях, которые, может быть, копошатся или ползают совсем рядом. От ужаса даже у взрослого мог бы помутиться рассудок, если бы его заперли в незнакомой камере, тёмной, как могила. Как мог вынести это ребёнок! Пальме казалось, что она сходит с ума, что она вот-вот умрёт.