Степан Буков
Шрифт:
"Ну, - говорю, - допустим".
"Тогда я подлежу суду не военному".
"Возможно".
"Но в Германии нет сейчас органов юстиции..."
"Насчет этого, - говорю, - могу вас обрадовать. Следствие по вашему делу после его окончания мне надлежит передать народному суду Берлина, где вы будете иметь возможность изложить своим соотечественникам только что высказанные вами взгляды, внесенные мной в протокол вашего допроса".
– Ну, а сам он кто, фашистский фанатик?
– спросил Буков.
– Владелец мастерской по производству перчаток, работали у него пленные французы. Дали ему восемь человек из лагерей, после того
Соглашаюсь. Империя, конечно, рухнула при нашем активном содействии, а вот для немецкого трудового народа это не трагедия, а лишь освобождение от таких, как вы.
– Ты что, их там просвещаешь на допросах?
– спросил Буков.
– Они для меня подследственные, и я обязан не только представить неопровержимые улики по их преступным деяниям, но выявить всевозможные мотивы, которыми они руководствовались, совершая преступление. Допрос по существу дела может быть коротким, а вот выявление личности преступника работа длительная. Сидим с глазу на глаз и беседуем, даже нарочно протокол допроса в сторону отодвинешь, чтобы он спокойней себя чувствовал. Уголовник кто такой? Случается, где-то в какой-то момент жизни человек выпал из нашего общества по причине часто и от нас всех зависимой. Ищешь эту причину. Как коммунист, ищешь, беспокоишься, в чем была паша промашка. Может, его из школы выгнали, допустим, за неуспеваемость или хулиганство, значит, надо в органы просвещения идти советоваться. В райком партии. Словом, наша работа не только изловить, но и предотвратить возможность преступления. А тут продукт системы, и не только бывшей фашистской Германии. Такую публику в союзных секторах по-родственному оберегают, там у них взаимопонимание. На основе самой простой. Там крупную частную собственность не трогают, а в восточной зоне ее тронули. Вон уже, пожалуйста, вывеску повесили: "Завод имени Эрнста Тельмана - народное предприятие". Вот и надо выяснить на все будущие времена, как и кто на западе будет реагировать на такое название. На что и на кого собираются рассчитывать в своем желании, чтобы такого названия у завода не было. Понятно?
– А что это у тебя на лбу? Ушибся?
Зуев досадливо поморщился:
– В одном месте стукнулся впотьмах, ничего холодного под руками не было. Приложил пистолет вместо пятака. Но долго держать так не пришлось. Ну и вздулась гуля.
– Значит, по-прежнему, как на фронте?
– А те, кем я занимаюсь, те капитуляцию не подписывали.
– Сказал одобрительно: - Доктор тебя хвалит, говорит, скоростным способом на поправку ведет, так ты старайся, лечись.
– Сообщил с улыбкой: - Шарлотта тебе кланялась, в мэрии теперь служит, рекомендовал я ее туда сам лично.
– А Должиков как?
– Работает. Недавно обнаружил крупную шайку. Получали продукты по фальшивым карточкам и вывозили на запад.
Ты, наверное, не знаешь, англичане во время войны изготовляли фальшивые продуктовые карточки и забрасывали
Анализ типографской краски и бумаги показал, что карточки сработаны без учета изменения в обстановке. Пришлось дать одной из союзных комендатур разъяснение, что наши краски иного химического состава и бумага также. Ну, там еще кое-что они не учли, что объяснять потребовалось...
Словом, дел хватает.
– Сказал завистливо: - А у тебя здесь хорошо, спокойно. Я, когда в госпиталь попадал, всегда сильно в весе прибавлял. А что? Отдых...
IX
После госпиталя Букова зачислили дизелистом на передвижную электростанцию. Но обслуживала она не армейские хозяйства, а кочевала по Германии, питая своим током населенные пункты, где городские электростанции были повреждены.
Это была спокойная, приятная должность - даровать людям свет. И когда электростанция разместилась в заводском дворе и подключила свой кабель и станки обрели жизнь, Буков затосковал. Его томительно тянуло в цеха, где все было таким же, как и на его заводе, и рабочие были такими же степенными, озабоченными, как на его заводе.
На почве совместной работы по текущему ремонту дизелей электростанции Буков познакомился с Гансом Шмидтом.
Толстый, румяный, добродушный, с солидным брюшком, Шмидт совсем не походил на бывшего подпольщика. Он объяснил, показав мизинец, что он сначала был таким, а затем, показав большой палец, объявил, что он теперь такой, потому что война кончилась.
Букову нравилось, как во время работы Шмидт ведет себя, не отвлекается на разговоры, на перекуры. И они без слов понимали друг друга, потому что обладали равным знанием дизеля, оба трудились молча, все больше проникаясь взаимным уважением.
После работы беседовали.
– То, что у вас в ноябре тысяча девятьсот восемнадцатого года была провозглашена Баварская советская республика, это я еще в школе проходил. И про спартаковцев, и про рот-фронт. И то, что ваши в интербригадах в Испании против фашистов сражались, и то, что Гитлер немецким коммунистам топором головы рубил, даже детям у нас известно было. Я сам в пионерском отряде имени Тельмана состоял. А потом в комсомоле в юнгштурмовке ходил. И мы по-ротфронтовски сжатым кулаком приветствовали на митингах резолюции за вас. Но где же он потом, этот ваш кулак, оказался?
Шмидт, посасывая трубку, спросил:
– А если б буржуазное правительство расстреляло большевиков в тысяча девятьсот семнадцатом году, вы бы пришли к власти?
– Весь народ не постреляли б, а он у нас за большевиками, за Лениным пошел.
– Но вы потерпели поражение в революции тысяча девятьсот пятого года. Мы тоже потерпели такое поражение.
– То же, да не то, - обидчиво возразил Буков.
– Для нас это было вроде разведки боем. Если по-военному рассуждать.
– Твой отец кто?
– Рабочий-кочегар, большевик.
– А у нас очень много было рабочих социал-демократов, и я тоже.
– Ну, значит, ясно, - сказал Буков.
– Тебе - да, а мне - нет. Я считал, что большевики и их революция это хорошо для России. Но у нас должно быть иначе.
– Как это иначе?
– Без насильственного захвата власти.
– Сильно, значит, ошибались!
– констатировал Буков.
– Да, я был такой. Но потом стал понимать.
Однажды Буков сказал со вздохом:
– А на фронте я бы мог тебя убить.