Степан Разин. 2
Шрифт:
Поднять против Турок Европу и Персию в той истории у русского царя не получилось. Не получится и у меня. Если только не соблазнить персов чем-то «сладеньким» и напасть раньше. Но ведь обманут же. Союзнички всегда оставляли русские армии один на один с противниками. Видимо, в надежде, что русские войска будут разбиты.
Короче, голова пухла от комбинаций и тошнило от перспективы вляпаться в такое дерьмо, в котором Россия могла впасть в очередное смутное время. Тут же ещё нельзя забывать про северных соседей Шведов, с которыми вот-вот — в шестьдесят первом году — закончилась
Вроде бы что тебе? Живи и не тужи на своей Ахтубе. Ан нет… Тревожит меня грядущее народное восстание. Ох, как тревожит! И подавить его рука не поднимается, хотя государственным взглядом глядеть, бунты — всегда плохо, и поддержать, значит надо «гасить» их всех: бояр, дворян, царя, стрельцов… И ставить под угрозу суверенитет и территориальную целостность.
В Царицыне я находился, пока не дождался своих гонцов, что ловили Ваську Уса. Его привезли с Хопра, куда он удрал после правежа в Черкасске. Васька там жил, как оказалось, на «широкую ногу» и даже не особо прятался от меня.
— Привет, — сказал я, увидев его в своём доме в окружении моих сыскарей и с кандалами на ногах и руках.
Стоял цветущий май шестьдесят седьмого года.
— Здрав будь, Степан Тимофеевич. Почто позоришь меня? С железом на руках и ногах от воды и по всему Царицыну провёл.
— Я тебя позорю? — удивился я и дёрнул левым плечом. — Сперва — ты меня опозорил. А я тебя не хочу потерять раньше того времени, пока не поговорю с тобой. Неволить точно не буду, и наказывать, ежели казну, что украл, отдашь.
Васька опустил голову.
— Нет той казны, — буркнул он.
— Сказывают, ты на Хопре сладко жил со своими казаками. А сеять хлеб не пытались? Картофель? Кукурузу? Нет?
— Мы казаки, а не крестьяне-хлеборобы-землепашцы.
— Ну, ты, допустим, казак… И то теперь кто тебя в реестр возьмёт? Я — точно не возьму!
— Почему? — скривившись, спросил Ус. — Не по чину мне стало с царёвым зятем служить?
Он исподлобья посмотрел на меня, а я на него.
— Федула помнишь ведь? — спросил его показывая глазами на моего ближнего казака. — Служит рядом. Да и все, кто рядом был, так рядом и остаются. И ты рядом был, но сам отошёл. Не гнал я тебя.
— Ты не понимаешь! Они голодовали!
— И ты не знал, куда их надо было вести? До Москвы оказалось ближе, чем на Ахтубу?
— Я хотел, чтобы царь взял нас на службу, поляков бить, поставил на государево довольствие.
— Ты хотел? А ты кто такой, чтобы царю указывать, кого ему на службу брать? Кто ты такой, чтобы государевы деньги считать?
Васька промолчал.
— Они голодали? Значит землю не пахали, да не сажали, не сеяли.
— На Дону нельзя пахать.
— Кто тебе сказал? Это тем казакам, что на службе — запрещено пахать, чтобы от службы не отходии. А простой голытьбе — да, пожалуйста. А на Ахтубе, так — добро пожаловать. Зачем ты на Москву пошёл? Да ещё такой гурьбой? Тебя же могли побить. Людей могли бы побить, что за тобой пошли. И мою казну ты зачем взял? Для тебя спрятана
— У тебя много деньжищ, — буркнул Васька Ус. — С тебя не убудет. Это и наши деньги.
Я смотрел и не знал, что с ним делать. Бить, наказывать? Тогда, считай, что все, потраченные на него годы прошли понапрасну. Он ведь хороший воевода, если сориентировался по месту правильно, оценил противника, вовремя отступил не приняв бой и не перешёл ту черту, за которой не просто наказание, а смерть.
— Ты прав, мы много накопили денег, но это деньги не круга, а мои личные. И они лежат на «чёрный» день. И это, уж точно, не твои деньги. Но, Бог с ними! Я хотел поговорить с тобой о другом.
Я обернулся к ближним казакам.
— Снимите с него браслеты!
Замки расстегнули и кандалы сняли. Мой двор стоял в разросшемся за эти годы посаде и имел небольшой фруктовый сад. Я везде, где не ставил жилище, сажал фруктовые и ягодные деревья и кусты.
— Ступай за мной, — сказал я Ваське. — Тебя не должны были обижать, пока везли ко мне, но тебе стоит принять баню. Кормили давно?
— Останавливались, снедали, — нехотя ответил Ус.
— Задам только один вопрос, но перед этим поясню. Другого бы, я, не задумываясь, зарубил бы и дело с концом. Тебе хочу дать ещё одну попытку. Мы с детства знакомы и я знаю, что ты стоишь, как казак. Но мне нужны верные мне люди, а не те, что живут сами по себе. Большие у меня планы. Сам видишь, сколько уже сделано… Скажи, плохо сделано на Ахтубе? Плохо людям жить?
Ус молчал, потупя глаза.
— Нет, ты скажи, скажи! Плохо?
— Хорошо, — буркнул Васька.
— И мои казаки голодают и ходят в рванине? Отвечай-отвечай!
— Не голодают и не ходят, — буркнул Васька.
— Ну, так, значит, мы всё правильно делаем? — спросил я. — Тебя куда понесло? Какого чёрта ты в Москву попёрся? И с кем? С голытьбой! Какие из них казаки?
— Правильно, ты всех лучших забрал, остались сирые, да убогие.
— Да, я же говорю тебе, пусть бы на Ахтубу шли!
— Не хотят они. Воли у тебя нет!
— Чего? — опешил я.
— Воли у тебя, Степан Тимофеевич, нет.
— Как это, воли нет? — не мог я прийти в себя.
— Ты всех работать плёткой заставляешь. Подневольно. И судишь жёстко!
— Э-э-э… Кого сужу?
Васька молчал.
— Бездельников и пьяниц сужу. Да, и не я сужу, а мирской суд.
— Это, всё одно, что ты, — махнул рукой Ус.
— Чтобы жить, нужно трудиться. Бог как сказал? «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю».
— Это не про казаков, — скривился Васька.
— А про кого? — удивился я.
— Про крестьян-землепашцев.
— А казаки, что не проливают пот свой? Они этих крестьян-землепашцев и защищают, иначе не будет хлеба.
— Горазд ты складно говорить! — скривился Васька. — Тебя не переслушать.
— А ты говори-говори, я послушаю. Мне понять надо оставлять с собой, или отпустить на все четыре стороны. Живи на своём Хопре. Там воля-вольная. А у меня неволя. Так, что ли?
Васька склонил голову, положив подбородок на грудь, но молчал. Тогда продолжил я.