Степан Разин
Шрифт:
– А сердце болит, будто свету не стало, – сказала Алена.
– Погоди. Остановится скоро зимовьем наш сокол, пришлет за тобой колымагу...
Но Алена помнила, как ей уже сулили колымагу, когда Стенька был в первом походе. Она не ждала колымаги – лишь добрых вестей...
Веретено опять зажужжало...
Алена слушала свое сердце. Оно стучало все беспокойней, быстрей, неровней... Погруженная в свои мысли, она откуда-то, словно издалека, слышала доносившиеся слова старого Черевика, который рассказывал Гришке про запорожский поход на султана.
– Пидыйшлы
Гришка смеялся звонко и весело.
Алена накинула на плечи плат, молча вышла во двор. Было сумрачно. Тучи клоками летели по небу, скрывая луну. Из-за стен долетали осенние всплески донской волны... Алене послышались стоны. Так Стенька стонал, когда привезли его раненым из похода...
Откуда-то с берега донеслось одинокое ржанье. Алене представился брошенный конь под седлом, который несется по полю, ищет своего казака, а казак лежит на земле без дыханья, раскинув мертвые руки.
Алена вдруг задохнулась от страха. Ей захотелось кричать и плакать... Но она сдержалась, торопливо вошла в землянку и тупо села у прялки. Веретено валилось из рук от тоски...
– И мене растрывожила, старого, неспокойна жинка... Чего-то и я неладно вздумал, – ворчливо сказал старик. – Эх-хе!.. Лезь, Грыцю, на печь, я разом прыйду за тобой, – с кряхтеньем добавил он, подымаясь с лавки, и, надвинув на самые брови свою замусоленную, истертую запорожскую шапку, вышел наружу...
Гришка взлез на печь, и тотчас же сверху послышалось его равномерное сопение...
Дед долго не возвращался. Алене сделалось жутко одной слушать нудное завывание в трубе. Она снова вышла во двор. Ни души!
– Дедушка! – позвала она тихо.
Дворовый пес Лапа ласково ткнулся холодным носом в ее ладонь...
Алена сразу, двумя руками, привычно и ловко собрав на плечах края платка, накинула его поверх головы, на покрывшиеся уже каплями дождя волосы, и по темной, туманной улице пошла на мерцавший огонь, к воротам городка, в сторожевую избу...
Городовой есаул Дрон Чупрыгин, низкорослый и коренастый, чернявый, суровый казак, строил к выезду возле избы вооруженных казаков.
Одинокий смоляной факел мигал капризным рыжим огнем, отсвечивая на стволах мушкетов.
– Вести худые? Отколь? – оробев, спросила Алена.
Чупрыгин ей поклонился.
– Слава богу, худого не чули, – ответил он. – Да вот атаман повелел сдать дозоры, – указал он на деда. – Мало ли... ночи темны да ненастны... Ратная служба во всем любит лад! – сказал Дрон, от себя одобряя приказ старика.
Он повернулся к своим казакам.
– Челны, братцы, справа стоят. Ворота отворим, иди без огня: на береге жечь не к чему... По челнам без слова садись, один за другим отворачивай разом в верховья...
– Пойдем, пойдем, дочка, на стуже раздетой стоишь-то! Он тут и без нас, – позвал Черевик Алену.
– Спасибо, дедушка, – тихо шепнула
– Баламутная ты, – проворчал Черевик. – Меня, старого, с толку сбила... Козачка пригожа слезы роняе, а старый дид сдуру дозоры гоняе! Пойдем... Ты домовь, а я стану сидеть в вартовой [Вартовая – караульная (укр.)]. Козаков разогнали – кому стены беречь?!
Кагальницкий дозор шел тремя отрядами. Первая сотня – на челнах по Дону в верховья. Другая сотня шла конно, разбитая пополам: половина – вдоль берега нижней тропой, да половина – по верховой тропе через степь. Дозоры пересылались между собой вестовыми. С береговой тропы конники следили за челнами, один из которых держался все время близ бережка, чтобы можно было негромко переговариваться с конными. Береговые дозоры шли десятками вширь, чтобы дальше охватывать степь.
В челнах пищали и у конных мушкеты были заряжены.
Ветер крепчал и гнал побелевшие облака. На рассвете из верхней полсотни заметили в стороне, ближе к Волге, каких-то всадников. Дали знать низовым дозорным и в челны, а сами смело помчались наперерез.
– Стой! Кто таковы? Куды?..
Из лощины в ореховом поросняке выезжали один за другим понизовые богатей Черкасска. Их было с добрую сотню. У всех на руках кречета и другая ловчая птица.
– Куды собрались? – спросил Дрон, наезжая конем вплотную на передовых.
– А ты что за спрос?! – дерзко крикнул Петька Ходнев – пасынок Корнилы, еще не видя численности дозора. Но в это время с нижней тропы вторая полусотня кагальницкого дозора ворвалась в лощину с другой стороны с мушкетами наготове.
– Ведь гуси летят, есаул!
– Мы на травлю к озерам! – уже более мирно отозвались из среды домовитых.
– По утренней зорьке хотели...
– Куды же вас черт занес далеко?! А ну, ворочайся! – потребовал Дрон. – Мушкеты, пистоли пошто при всех?
– Ведь крымская сторона, дорогой есаул. Ты сам от крымцев бережешься, с пистолем ездишь. И мы не дурнее тебя! – вызывающе отозвался Самаренин, исподлобья глазами считая дозор и выезжая вперед из толпы других, словно готовясь к схватке.
Дрон не дал ему опомниться и с размаху хлестнул его по лицу плетью. Самаренин пошатнулся в седле от удара, невольно закрыл лицо рукавом, отирая кровь.
– Знай, с кем говоришь! – гаркнул Дрон.
Кагальницкие дозорные перехватили удобней мушкеты.
Черкасские, не сробев, разом сдвинулись в круг, но в это время, повыскочив из челнов, широкою цепью с криком по степи уже бежали пешие кагальницкие казаки с пищалями.
Сжимавшие рукояти пистолей и сабель руки черкасские ослабли и опустились...
– Ну, кому я сказал! Ворочайся к домам! – грозно повторил Дрон, выставив черную острую бороду и с поднятой плетью в руке наезжая опять на черкасских, так что передние из них начали пятить своих лошадей. – Кто от Черкасска заедет на травлю еще хоть раз выше Кагальника, тому не избыть беды... Слышь, пузастые гады!