Степан Разин
Шрифт:
– Зелена! – заключил он.
– Укажи не спешить. Обождать бы денек, то поспели бы лучше, – поклонился садовник.
– Завтре оставь, не сбирай.
– Черешни цветут, боярин. Добры будут черешни. И пчелки на солнышке вьются...
– Ладно. Смороду смотри береги от червя. Пойдем винограды глядеть. Да поставь ты сито, кому оно! Слей водицы помыться.
Садовник поставил сито в траву, ковшом из бочки черпнул воды, только что привезенной с Волги. Боярин подставил пригоршни; умываясь, пофыркивал, трепля мокрую черную
– Рушничок? – готовно спросил садовник.
– Так лучше, пускай просвежит...
Подставляя легкому ветерку мокрое лицо, боярин пошел по саду вперед. С бороды на халат вишневого цвета стекала вода.
Они пришли на лужайку, уставленную жердями, вокруг которых вились цепкие виноградные стебли. Свежие листики, не крупнее листьев смородины, уже покрывали упругие завитки стволов и зеленых стеблей. Боярин присел на корточки возле них, ревниво щупая пальцами в дорогих перстнях влажность и рыхлость почвы.
– Птичья помета в полив добавил? – строго спросил он садовника, сдвинув густые серебристые брови.
– Во всем – как учили, боярин...
– Добро взрастим, то осенью самому государю, буди он здрав, пошлем в дар...
– На Москву?! Не сопрел бы в пути! – заметил садовник, словно бы виноград уже зрел на стеблях.
– Кизилбашцы из-за моря возят – не преет! Чего ему преть! Учат в стружке держать...
– Мыслю, боярин-свет, собирать его надо не дюже спелым в дальний путь-то...
– Увидим. Купец обещал, армянин, что досмотрит. Как будет спелее, совета даст... Смотри, от червя, ото ржавчины береги...
– Раз по десять на день гляжу, князь-боярин. Куды ни пойду, все опять ворочаюсь сюды.
– Ну, гляди!
Боярин крякнул, вставая, схватился за поясницу. Садовник его подхватил под руку.
– С трудов, сударь, спинка неможет. В баньке с медом парь, пользует... Пчелы медок-то несут!
Пошли к ульям. Тут шла работа: летали к колодам тысячи пчел, гудели, как ратные трубы.
– Несу-ут! – с удовольствием произнес боярин.
– И воску богу, и сладости людям – всего напасают!.. – подхватил садовник.
Со двора доносились ржание лошади, крик павлинов, кудахтанье кур и мычанье коров. Боярин радостно слушал разноголосое пробуждение своего двора.
Он прошел мимо яблонь, любовно потрогал веточки пятилетки, впервые давшей десятка два нежных цветков, осмотрел парники с рассадой арбузов и дынь.
Ударил колокол в церкви. Воевода и садовник истово закрестились.
– Пора за труды! – со вздохом сказал боярин.
Он пошел из сада. Садовник его провожал...
– Киш, проклятые! Киш, ненасытные глотки! Киш, черти хвостатые, прости господи, киш! – вдруг закричал садовник, со всех ног кинувшись к ситу клубники, оставленной на траве, которую с жадностью дружно расклевывали нарядные воеводские павлины...
Нехотя, важно павлины покинули опустошенное сито. Садовник понял причину несчастья,
– Глядел бы, пес! – сдержанно рыкнул воевода, ткнув кулаком под глаз растерянного садовника. И, не глядя больше на остатки утраченного лакомства и на побитого слугу, боярин в досаде и гневе вышел во двор.
Он поднялся в моленную комнату, притворил за собою дверь. Церковный звон еще плыл над городом, и воевода утешил себя, что не запоздал приступить к молитве.
Перед широким киотом горела большая лампада. На аналое, стоявшем возле стены, лежало несколько свечек. Воевода зажег свечу, опустился на колени перед распятием, перекрестился, с таким же кряканьем, как в саду, встал с колен, придерживая правой рукой поясницу, и, приложась к подножию креста, прилепил свечу Иисусу. Так же, одну за другой, с земными поклонами, он поставил свечи Иоанну Крестителю, богородице и еще двум-трем самым чтимым святым.
В комнатах раздавались приглушенные голоса, чуть слышное шарканье ног.
«Не дадут помолиться спокойно!» – подумал Иван Семенович про себя.
– Отче наш, иже еси на небесех! – начал молиться боярин.
Он услыхал стук в ворота, какую-то беготню, торопливый шепот за дверью моленной.
«Чего-то стряслось там!» – с досадой подумал боярин.
– ...остави нам долги наши, яко же и мы... – шептал он.
«Никак, Мишка чего-то с утра. Чай, после объезда градских стен... Нет покою в Азии окаянной!» – думалось воеводе.
– ...не введи нас во искушение, но избави нас от лукавого...
Молитву Иисусу, богородице и своему «ангелу» – Предтече воевода читал неизменно, что бы там ни было. И на этот раз он не оставил обычая. Хотя его мучили догадки, зачем пожаловал брат в столь раннее утро, но он дочитал до конца все молитвы, раньше чем выйти...
– Здравствуй, боярин! – почтительно поклонился князь Михайла, родной брат воеводы.
– Здравствуй, стольник! С чем тебя бог? – подставляя для поцелуя мохнатую щеку, спросил воевода.
– Дело тайно, – кратко сказал Михайла, выражая всем видом тревогу.
– Идем.
Они затворились в спальне.
– Царицынский воевода с вестями прислал гонца: Стенька-вор с Дона вышел на Волгу! – выпалил князь Михайла.
Воевода зашикал на брата.
– Да что ты, Иван, я тихо! – шепотом оправдывался Михайла. – Пишет Тургенев {Прим. стр. 50}, что тысячах в четырех казаков лезет вор...
– Лопатин поспел бы! – задумавшись, прошептал воевода.
В течение всей зимы из Казани, Царицына и Астрахани, несмотря на разинские дозоры, подсылались на Дон лазутчики. Старшинские казаки тоже пробирались в эту зиму в Царицын, каждый раз извещая о выходках Разина.