Степан Разин
Шрифт:
В Приказной палате сошлись Разин и есаулы. Они распахнули окна затхлого, душного помещения, взломали замки сундуков и ларей, вывалили кучи бумаг.
Узнать, чем занимаются воеводы, о чем они пишут в Москву к царю и боярам, хотелось всем.
В Приказную палату набились ближние казаки. Толпа горожан стояла под окнами. Все слушали, что читают.
Были уже прочитаны долговые записи, списки недоимщиков, мелкие изветы и жалобы. Теперь добрались до железного ларя, запечатанного тремя воеводскими печатями.
Призванный
– Читай, дурак! Перед кем ты страшишься вины, те сами уже в яме! А соврешь в чем – и быть тебе с ними!.. Уж там-то они тебя заедят! Все кости обгложут!..
Подьячий испуганно закрестился.
Разин и с ним другие казаки расхохотались.
– Ну, читай-ка, читай!
– Горилки ему для видваги! – подсказал Боба и подал подьячему чарку.
Тот залпом выпил. Отер рукавом проступившие слезы и перевел дух.
Дрожащими пальцами он взял из ларя самый верхний столбец, развернул, но не мог читать вслух и заплакал.
Василий Ус покачал головой.
– Чего ты, дура, страшишься?!
– Дай с духом собраться, честной атаман! – попросился приказный.
– Ну, сбирайся живее, а то погоню тебя к черту, иного найду грамотея! – раздраженно сказал Разин.
Подьячий набрался воздуха и, выпучив от усердья глаза, не вникая в смысл, стал читать. Царь, сам царь писал к воеводам, с гневом им выговаривая за то, что они не умели как следует править свое воеводское дело:
– "И вы тех воровских казаков не расспрашивали и к вере не привели, и пограбежную рухлядь ратных людей, которые были на бусе, и шаховых и купчинных товаров у них не взяли, и на Дон их, воровских казаков, отпустить бы не довелось, а ныне нам, великому государю, ведомо учинилось, что..."
Подьячий умолк.
– Ну, чего? – спросил Разин.
– Не ладно тут писано, осударь атаман великий, – робко сказал подьячий.
– Ну-ну! – нетерпеливо прикрикнул Разин.
– "...что сказанный Стенька, безбожник и вор, надругатель святыни, проклятый богом, у себя на Дону сбирает таких же, как он..." – Подьячий умолк опять.
– Читай, собака! – потребовал Разин.
– "...бездомовных и воровских людишек, хотя воровать, и оный богоотступник, вор Стенька, проклятый богом в возмутительном нечестии своем, отринувшись святой православной церкви и веры христианской..."
– Брешут они! Чья припись? Не государева припись?
– Думного дьяка, Степан Тимофеевич, атаман великий.
– Вот то-то! Ты брось ее. Государь мне иное писал, – сказал Разин. – А тут бояре, видать, составляли... Иную давай!
Одну за другой заставил Степан читать московские грамоты и воеводские отписки. Весь этот железный ларь наполнен был тайною перепиской о нем самом.
Разин задумался.
– Буде враку пороть! Сложи все назад да опять запечатай. Мне надобны будут бумаги сии. На Москве мы их вместе прочтем с государем... Кои бояре писали сии бумаги, уже им в ответе стоять! – сказал Разин подьячему.
Он встал, потянулся. За ним поднялись есаулы.
Разин пошел на крыльцо. Народ, ожидавший на площади выхода атамана, хлынул к крыльцу.
– Палачей! – крикнул Разин.
– Палачи схоронились, батька! Мы их самих показнить хотели за злобу. Они сокрылись.
– Да ты укажи, отец, кого казнить. Твой недруг – наш враг. Мы и сами управим! – откликнулись из толпы.
– Иди-ка сюда! – позвал Разин одного из посадских, стоявшего ближе. – И ты иди тоже, и ты! – позвал ан его соседей в палату.
Те вошли. Толпа любопытно стеснилась к самым дверям, не смея без зова войти, но горя нетерпением узнать, зачем палачи атаману.
Новоявленный посадский «палач» с помощниками вскоре вышли из Приказной палаты, таща вороха бумаг. Они донесли свой груз до помоста на площади, где совершались, бывало, казни, свалили там и пошли назад в дом.
Толпа окружила помост, не поняв, что творится.
Кто-то из есаулов окликнул еще из толпы охотников. Сразу вызвалось целых полсотни людей.
– Куды столь! Будет еще троих!
Весь помост завалили бумагой.
– Вали, вали выше! Куча мала! – задорили из толпы.
Напряженное ожидание казни, смертей, которое вместе с любопытством охватило толпу, когда Разин потребовал палачей, теперь сменилось веселым удивленьем.
Разин вышел опять на крыльцо. За ним вынесли воеводское кресло.
Вдохновленный победой, с горящим взором, но строгий, в черном кафтане, отделанном серебром, в запорожской шапке, с атаманским брусем в руках, Разин мгновенье стоял, ожидая, когда всё увидят его и замолкнут. Говор смолк в один миг.
По донскому обычаю, при обращенье к народу Степан скинул шапку и поклонился.
Народ сорвал шапки с голов, бросил к небу.
– Здравствуй, батька, навеки! Отец наш родной!
– Слава батьке Степану!
– Слава!
– Ура! Ура-а-а!
Степан протянул руку. Народ умолк.
– Братцы казаки! Вольность казацкая с вами отныне! – сказал атаман.
Опять полетели вверх шапки, и крики прервали его слова:
– Спасибо тебе, Степан Тимофеевич!
– Батюшка родной, спасибо за волю!