Степан Разин
Шрифт:
– Стало, нам путь один – Волгой! – решительно заключил Степан.
Для укрепления своего пути он тотчас велел рассылать людей с письмами по всему Приволжью.
Фролка жаловался Степану, что в Черкасске стало малолюдно, потому что в поход не ушли одни домовитые, и черт знает что они могут наделать... Друг Степана острогожский полковник Иван Дзиньковский уже сообщал, что какие-то люди, таясь, пробрались через Острогожск в московскую сторону и стояли целые сутки у воеводы. Дзиньковский их не сумел задержать, но беспокоился,
– Надо Черкасск укрепить, – согласился Степан. – Пошлю я с тобой твоего тезку Фрола Минаева с дву тысячью казаков: пусть станут в Черкасске для береженья. Да пушек десяток с ними да нашу казну. По всей Руси войсковую казну нам возить ни к чему. Мало ли случай какой на войне!.. Да Слободскую Украину пора прибирать к рукам. Дзиньковский там пособит, в Острогожске. Мы с ним, когда польских панов колотили, тогда говорили: до русских панов бы добраться!.. Ты ему больше пиши да гонцов посылай для вестей. Как бы, вправду, бояре с Украины на нас не пришли!
В царицынских кузницах денно и нощно ковали копья и бердыши.
Из степей в войско Разина подошли татары, с верховьев явились посланцы от черемисов, мордвы, чувашей. Поп Василий, мордовец, знал их языки, уговаривал встать за великого государя и патриарха.
Он же привел ко кресту царицынских жителей.
По городам Поволжья разинские гонцы развозили письма, призывая народ стоять за веру, за великого государя и за царевича Алексея Алексеевича, за патриарха Никона и за Русскую землю и верно служить атаману Степану Тимофеевичу.
Ладья с низовьев бежала к Царицыну. Старый рыбак правил парусом. На носу, глядя в воду, сидела стрельчиха Маша. Она обещала отдать за провоз кольцо и сережки – немалая плата; старик увез бы ее и за одно кольцо.
Рыбак глядел на нее с сомнением. Странная женка. Пошто ей в Царицын? Али муж с атаманом ушел, догонять собралась? Много разинских тут повенчались. Недельку пожили с женами, да и в поход, а ей полюбился казак... Да где там найти в эких толпах народу! Ну, пусть поплывет... Рыбак молчал. За целую жизнь у него накопилось довольно думок. Он мог плыть неделю – ему бы хватило, о чем вспоминать без людей. В долгие годы своего одинокого промысла старый привык быть один на реке ночами и днями.
Маша молчаливо глядела в течение Волги, которое одолевала ладья на парусе, полном горячего душного ветра, и, как течение Волги, текла перед Машей вся ее жизнь от первой встречи со Степаном...
«Ты?» – спросил он ее в тот, в первый раз. В одном этом звуке сказалось все, чего другой не высказал бы и в тысяче разных слов... Знала она тогда, что ему не уйти, не минуть ее... И пришел... А она персиянской царевной, бедняжкой, сдуру его тогда попрекнула... А он и ушел, ничего не ответил. Сказал бы: мол, Маша, дуришь, уйду да покину навеки! Куды тебе деться? Сама бы схватилась,
Потом казаки гуляли по городу, всю Астрахань перевернули вверх дном, точно буря играла, да вдруг и ушли, покинули город. Стрельчиха не верила, что атаман не вернется, сидела в избе, почернела с тоски... Не раз потянулась рукой к отравному зелью: выпить чарку – и нет больше Машки-стрельчихи... А что смертный грех?! И так не святая!.. Сидела неделю, другую немытой, нечесаной, будто другой раз казнили на плахе мужа. Даже старуха не смела к ней приставать с гостями. Да вдруг воеводские «гости» нагрянули ночью, схватили, поволокли.
Старый черт всех повыгнал.
– Что же, стрелецка вдова, приходил к тебе вор?
– Приходил.
– Любить обещался? – спросил воевода.
– Мало ли что! – угрюмо сказала она.
– Угощала вином атамана?
И стрельчиху как прорвало:
– Ты приходи, воевода боярин. Сулейка есть у меня в головах с заветным вином. Угощу!.. К чему ты меня подбиваешь, бесстыжий? Не знаешь греха?!
– Ишь ты, взъелась! – сказал Прозоровский. – Спасала его, говорят, от напасти, кричала, народ призывала?!
– Кого бьют у моих ворот, я не ведаю, да ответ за убойство держать не хотела!.. – возразила стрельчиха. – К тому и народ призывала! Воеводского брата побили раз тоже, меня воевода таскал...
– Ан врешь! Ведала ты, кто придет. Ведала ты, кого спасала. И где Никитка, ты ведаешь тоже!..
– Отколе мне ведать?! Должно быть, сошел с атаманом. Тебе его было держать, мне не нужен!
Воевода ее отпустил. Но прошло два-три дня, и в корчму ворвался воеводский дозор с подьячим: «сыск по корчемству».
Вино из заветной сулейки Маша успела вылить в подвал. У бабки забрали вино. Старуху вместе со внучкой свели за корчемство в тюрьму. Потом их обоих били кнутом на торговой площади.
Когда ей читали приговор, Маша кричала:
– Вернется Степан Тимофеич! Придет атаман еще раз и жалеть вас не станет!.. Хотел воевода его отравить – не сгубил. А теперь улетел соколок, не поймать, не достать его в облаках индюкам!..
Под кнутом она не стонала, рычала зверюгой, пока не обвисла без силы и обомлела...
В тюрьме десять дней лежала без памяти, не застонала, не охнула. Думали, что умрет, – ожила... Тюремные сидельцы пожалели ее, какие-то кабацкие гулящие женки кормили, поили вином, молоком. Маша не вспомнила даже про бабку. Ан бабка на площади под кнутом не скончалась да милости у воевод упросила. Выбралась из тюрьмы и опять завела корчму. Машу, однако же, ей воевода не отдал.
– Сама твоя внучка знает свои вины, – сказал он старухе.
Дни в тюрьме шли бесцветной, пустой чередой.