Степень вины
Шрифт:
Терри почувствовала, что ее представления о свершившемся неотвратимо искажаются и расплываются. Накануне, слушая Мелиссу Раппапорт, она была уверена, что ей открылась правда. Но в номере, где погиб Ренсом, правда воспринималась уже как калейдоскоп обстоятельств: картина произошедшего непрерывно менялась, и это ее ощущение как будто бы создавал сам Пэйджит. Все вместе и вдобавок жутковатый неуют комнаты совершенно лишили ее душевного равновесия.
– По версии Шарп, – говорил Пэйджит, – получается, что Ренсом погиб не так,
Он остановил взгляд на кровавом пятне.
– После убийства Мария опустила шторы и более получаса занималась телом Ренсома и собой. Приспустила на нем брюки, расцарапала его, расцарапала себя. Сделав все, что могла, позвонила по 911 и лгала до тех пор, пока совершенно не запуталась. После чего, – тихо закончил он, – позвонила мне.
Последнее звучало так, будто он говорил с чужих слов. Желая смягчить впечатление, Терри сказала:
– Ренсом бил ее.
– Ну, что-то действительно происходило в этой комнате. Но совсем не то, о чем рассказывает Мария. По крайней мере, именно к такой мысли склоняется Шелтон.
Подумав, Мур спросил:
– А насколько Лиз Шелтон уверена в этом?
– Шарп настойчиво подталкивает ее к такому выводу, но, как мне кажется, настолько успешно, насколько Шелтон сама это допускает. – Пэйджит пожал плечами. – Самое большее, на что, как мне кажется, я могу рассчитывать: она не совсем уверена.
Последняя фраза снова покоробила Терри: это прозвучало как прагматическое суждение законника, а не заинтересованные размышления друга или человека любящего.
Они помолчали.
– Назови мне мотив, – сказал наконец Мур.
– У Шарп его нет, – ответил Пэйджит. – У нее есть ответ на вопрос "как", но она не может понять "почему".
Он смотрел в окно, подперев рукой подбородок. Потом спросил Мура:
– Увидел то, что нужно было?
– Достаточно насмотрелся. – Мур окинул комнату пристальным взглядом, потом заглянул в ящики столов и сказал: – Пошли.
Выйдя из номера в коридор, они остановились осмотреться. Впрочем, смотреть было не на что: несколько дверей, дымовая пожарная сигнализация, щель для почты на двери ренсомовского номера. Ничего, что могло бы прояснить дело, подумала Терри.
Она помедлила в нерешительности, боясь, что ее услышит ожидавший их полисмен.
– Чем объясняет Шарп, – обратилась она к Пэйджиту, – что Мария оказалась в коридоре перед тем, как позвонить по 911?
– Ничем не объясняет. Для нее это пока лишь противоречия в показаниях. Но не сомневаюсь, что она продолжит расследование. – Пэйджит кивком головы указал на почтовую щель. – Наверное, представляет, как Мария в эти полчаса после убийства царапала послания на заднице Ренсома и разослала потом всем своим друзьям.
Мур бросил на Пэйджита лукавый взгляд; неожиданно Терри поняла, что Пэйджит вовсе не был спокоен.
– Кстати, –
– Да, но только за вознаграждение.
– Вознаграждение? Какое вознаграждение? За что?
– Вознаграждение за право проводить исследования, так она это называет. Она хранит отцовские документы.
На лице у Пэйджита появилось неприязненное выражение.
– Наверное, ей опять нужны деньги, – сухо заметил он, – ну а Марии нужно, чтобы следствие продолжалось.
Он обернулся к Муру. Мур пожал плечами.
– Купите ее, – приказал Пэйджит.
5
Карло смотрел на своих родителей – два профиля в свете свечей.
Они сидели в столовой – обед был в стадии между салатом и десертом – на одном конце длинного стола красного дерева. Тускловато горели две белые свечи в латунных подсвечниках, в их свете пурпур персидского ковра казался насыщенней, хрусталь прозрачней, комната меньше и интимнее. Карло, как хотел отец, сел во главе стола, родители – справа и слева от него.
Он украдкой посматривал на них. Разговор явно не клеился. Отец, одетый в белую шелковую рубашку и черные шерстяные слаксы, был необычайно замкнут. Мать казалась подавленной; она мало походила на ту яркую удивительную женщину, которую он видел в воскресенье. И все же она красивая, подумал Карло, просто немного грустная.
– Вы всегда так едите? – обратилась к нему Мария. – При свечах, я имею в виду.
Карло кивнул:
– Когда темно. Это у нас как бы традиция.
– А с чего началось?
– Папа, – Карло повернулся к Пэйджиту, стараясь втянуть его в разговор, – ты такие вещи всегда помнишь.
– Тебе тогда было всего лишь семь. – Пэйджит улыбнулся. – Родители хранят воспоминания, чтобы за детей рассказывать об их детстве. Например, о том, как при неаккуратной езде задним ходом переехали котенка.
– Ты задавил котенка? – спросила Мария.
Отец посмотрел на нее, и Карло увидел, что ему не хочется говорить, как человеку, которого надоедливыми просьбами заставляют покинуть мир собственных уютных мыслей.
– Нет, это сделал кто-то другой. Но день был ужасный. Машина двигалась довольно быстро, а Пушок был, скажем так, неосмотрителен. Я хлопотал над ним, пока Карло не пришел в себя и можно было объяснить, что Пушок вознесся на небеса, оставив телесную оболочку на земле. Ощущение у меня было скверное, я чувствовал себя убийцей.
Карло внутренне содрогнулся. Взглянув на Марию, пристально смотревшую на отца, он увидел, что в ответ на последнюю фразу она прищурила глаза. И вдруг, словно по мгновенному сигналу, у обоих взрослых изменился взгляд: отец как будто просил прощения, мать благосклонно прощала его. Это встревожило мальчика: его отец, образец элегантности и невозмутимости, не походил на себя.