Степкино детство
Шрифт:
— Не могу-с. Закон-порядок.
Надел Юрка штанишки, вскочил, ногами затопал:
— Этого и этого мальчика вы не имеете права забирать. Они при мне находятся. Плавать меня учат. Вам понятно?
— Так точно-с. Понятно.
— А если понятно, так отпустите.
— Закон-порядок, ваше превосходительство.
Тут Юрка как взвизгнет:
— Болван! — и опять ногою — топ!
Проняло Ларивошку. Разжал пальцы и выпустил Суслика с Влаской из рук. И нюхательная табакерка из обшлага у него на землю выпала.
Суслик с Влаской — раз, раз — похватали с земли рубахи,
Вот смехи-потехи!
А Ларивошка все топчется на одном месте, сучит ногами, как муха. Не знает, что ему делать. То волчьим глазом на кручу скосится, то опять на Юрку взглянет. Ага! Побаивается его небось.
— На папашу в гневе походите, ай-ай, как походите!
Не отвечает ему Юрка, а он все юлит, — видно, хочет поскорее Юрку домой спровадить, чтобы успеть еще хоть Власку зацапать.
— Вам бы, Юрий Михалыч, лучше домой пройтись. Кушать вам пора. Нынче мамаша дома, у вас уже отобедали, кофий пьют.
Вот оно! «Мамаша дома». Потому его черти и принесли сюда!
Юрка взглянул на небо.
— А который теперь час? — спросил он.
— Да уж два давно било, сударь.
Юрка схватил пузыри и побежал к мосту. Ларивошка поглядел ему вслед, подобрал с земли нюхательную табакерку и сейчас же кинулся вверх по круче за Влаской. Глина комьями посыпалась из-под его сапог. Да куда там догнать — Власки и след простыл.
Упустил парнишку! Ha-ко вот теперь, выкуси!
Степка поднялся с песка и стал натягивать рубаху. Домой пора. Чего тут еще на пустом берегу делать. Кончилось все. Ничего больше не высмотришь. Сейчас и Ларивошка обратно к себе в будку уберется. Ишь ты, набегался, сердечный, на камышиную кучу присел. Сидит, ковыряет носком камыши, злой, надутый. Зря только сапоги он нынче топтал — всего-то двоих словил, да и тех упустил.
Степка пригладил волосы, оглянулся по сторонам и пошел к мосту. Там он присел у первой сваи — Рахимку подождать. Вон он на пустой реке один с лошадью своей копошится. Тоже, должно быть, домой собрался. В одну руку ведро-щетку взял, в другую поводья и идет себе к мосту. Степка пальцем поманил из-за сваи Рахимку.
Рахимка увидел Степку и сразу прибавил шагу. Но только дошел до камышей, на которых сидел-отдыхал Ларивошка, тот как вскочит, да как рявкнет:
— Этта што! Без моего разрешения купаться? Поворачивай лошадь! Марш в участок, гололобый!
Степка ушам своим не поверил: это он на Рахимку так? За что?
Рахимка и не остановился даже. Должно быть, и не подумал, что это ему кричат. Ведь он не купался, лошадь мыл, чего ему беспокоиться?
Ведет Рахимка лошадь прямо к мосту. Лошадь цокает по влажной глине. Шаги ее ровно и четко отдаются под мостом.
А Ларивошка подбежал к Рахимке, вырвал у него поводья.
— В участок!
Тут только Рахимка опомнился. Вскинул голову на городового, побелел. И сразу на колени перед ним бухнулся.
— Ай, дяденька, атпускай
Степка вцепился пальцами в смоленую сваю — так бы и вырвал ее из-под моста. За что он Рахимку? За что в участок? Ведь не купался он. Вот уж неправильно! Вот уж неправильно!
Раздался Ларивошкин свисток, и сейчас же по мосту, над головой у Степки, дробно застучали шаги. Через мост, громыхая сапогами, пробежал младший городовой, Чувылка — Каменный лоб.
Ларивошка еще издали крикнул ему:
— Что тебя, черта, не дозовешься? Прими лошадь!
А сам поднял Рахимку за ухо с колен, поставил на ноги и потащил. В участок потащил.
Что же это, что же это делается?..
Глава IV. По закону
Васена сидела на полу в сенях спиною к двери и ощипывала хохлатенькую курочку. Дело у нее не клеилось. Перья скользили в ее потных пальцах, и вместе с перьями рвалась и слезала кожа.
Васена щипала курицу, а сама все оборачивалась к двери — не идет ли Степка? Как убежал давеча, так до сих пор и нет его.
Вот уже два раза выбегала Васена на угол, искала его. Спрашивала соседей — никто не знает, где он. Говорят, что Ларивошка давеча ребятишек с речки согнал. Только все ребята уже домой вернулись, один Степка куда-то сгинул, дьяволенок.
Кто-то затопал сапогами по двору. Переваливаясь по-медвежьи с ноги на ногу, на ступени крыльца взошел отец Рахимки, Нога-Бабай — низенький, толстогубый, обросший желтой растрепанной бороденкой.
Васена обернулась и сердито спросила:
— Ну что тебе, шабра?
Нога-Бабай тяжело дышал, быстро моргал черными глазками и тыкал пальцем в улицу.
— Тама-тама. Шум-гам тама.
Васена всполошилась, вскочила на ноги.
— Да говори, не мычи! Что тама?
Бабай приложил ладонь к сердцу.
— Обожди, абстай [7] . Твой отец дома?
— Нет его.
— Ай, ай, какой беда! Ларивошка тама, алаша [8] забирал, Рахимка забирал. Отец нет — ты помогай мало-мало.
Васена передохнула всей грудью.
— Фф-у! Чтоб тебя! Насмерть напугал. Думала, с моим что случилось. Степка не знай куда у меня запропастился. Не пойду!
Васена махнула рукой и уселась на пол — опять драть перья.
Бабай вытер полою бешмета пот с лица, посопел носом и тихонько сказал:
7
Абстай — тетка (по-татарски).
8
Алаша — лошадь (по-татарски).