Степные боги
Шрифт:
– Не кормят они его, что ли, совсем? – усмехнулась тетка Алена, глядя, как мечется между тарелкой и Петькиным ртом алюминиевая солдатская ложка. – Ты смотри, как оголодал.
– Ты вот что, – перебил ее старший лейтенант. – Давай-ка мне тут не отвлекайся. Пусть пацан немного поест. У меня с тобой о другом разговор.
– А чего? – сказала тетка Алена, улыбаясь какой-то понятной лишь ей и, видимо, старшему лейтенанту Одинцову улыбкой.
Во всяком случае, Петька насчет этих накрашенных губ не понимал – с какой она, вообще, радости вот так вот сидит здесь в солдатской
– Моральное разложение, – кашлянув в кулак, сказал Одинцов. – А проще говоря – разврат.
– Ой, да ладно вам, товарищ лейтенант! – слащавым голосом протянула она.
– Старший лейтенант.
– Ну, пусть будет старший. Так даже еще лучше.
Тетка Алена замолчала и, повернувшись к Одинцову всем телом, не моргая, смотрела ему прямо в глаза. По лицу ее непонятно скользила улыбка. Она то вспыхивала где-то у нее в зрачках, то пробегала волной по приоткрытому влажному рту, а то вдруг начинала дрожать на белых, слегка мясистых крыльях носа, и все никак не устанавливалась где-нибудь в одном месте – так, чтобы нормальный человек, такой, например, как Петька, мог поглядеть на нее и спокойно сказать – вот, улыбается.
– Отставить, – глухо произнес Одинцов, и Петька не понял – то ли это было сказано тетке Алене, то ли он приказывал самому себе.
Лейтенант нахмурился, помолчал и перевел взгляд на Петьку:
– Ну как? Каша-то ничего?
– Ни-фи-во, – прошипел Петька с набитым ртом. – Кус-на.
– Китаец, что ли? – засмеялась тетка Алена, откидывая голову назад и как бы случайно выставляя на обозрение свою мягкую шею и круглый вырез платья на полной груди.
Глядя на эту ее белую шею, Петька почему-то вспомнил зарезанного на Пасху гуся, которого бабка Дарья выкармливала, чтобы угостить дядьку Витьку и дядьку Юрку, когда те вернутся с фронта. Но гусь до их возвращения не дотянул. Скопытился раньше.
Еще прошлой осенью Чижовым перестали приходить фронтовые треугольнички с письмами, и дед Артем уже с тоской поглядывал на дверь, увидав из окна, как подходит к воротам дядя Игнат. Ждал похоронок. Но почтальон специально ходил по Разгуляевке, зная, что в любом доме его угостят как родного, лишь бы он пришел без дурных вестей. И он ходил, сколько мог. Поэтому даже дед Артем, в конце концов, перестал из-за него пугаться. А потом, уже по весне, пришли письма из госпиталя. И в каждом из них чужим почерком сообщалось, что все нормально. Что по дядьки-Витькиной и дядьки-Юркиной просьбе пишет сестричка Катя из Таганрога. От каждого сына по письму. Чтобы не беспокоились. И чтоб лично. А в конце опять – тыры-пыры, мол, все нормально, и боевые раны вскорости заживут.
Дед Артем после писем спрятался в сенях и немного поплакал, а к вечеру на радостях выпил полжбанчика водки и зарезал под это дело бабки-Дарьиного гуся. Петька, у которого помимо кухонных интересов были к тому же кое-какие личные счеты с этим самым гусем, разумеется, не мог пропустить такое событие. Поэтому
Так вот шея у тетки Алены сейчас была точно такая же мягкая и белая, как у того гуся, когда дед Артем, зажав в одной руке нож, другой запрокинул на себя его молчаливую голову, подмигнул притихшему Петьке и быстрым движением провел по этой шее красную черту.
«Чикнул» – как он сам потом сказал бабке Дарье.
– Чего уставился? – заговорила тетка Алена, закончив наконец со своими улыбками и даже как будто поеживаясь под Петькиным взглядом. – Жри давай… Выблядок.
Петька автоматически сунул еще несколько ложек каши себе в рот, но потом вдруг сообразил, что «выблядком» здесь в лагере его пока никто не называл. Никто даже и не знал, что он выблядок.
– Эй, ты чего? – закричала тетка Алена, вскакивая на ноги и вытирая серые брызги каши с лица.
Правда, Петька подумал – не «с лица», а «с морды».
– Перестань! – крикнула она, отскакивая еще дальше.
Петька успел еще два раза садануть ложкой по каше так, чтобы она шрапнелью летела из тарелки в сторону тетки Алены, но тут его схватил за руку Одинцов.
– Отставить! – строго сказал он.
– Сбесился, что ли? – заорала тетка Алена, растопырив руки и с тревогой осматривая свое самое праздничное платье, как будто Петька брызгался не овсянкой, а, к примеру, говном.
– Я больше не буду, – быстро сказал Петька и укусил старшего лейтенанта за руку.
– Ох, еб! – сказал тот, отшатываясь от него всем телом.
– Батарея, огонь! – скомандовал Петька, и в тетку Алену полетели уже не брызги, а целые пригоршни овсянки.
Он больше не шлепал по ней ложкой, а прямо зачерпывал и швырял большими шматками. Причем, разумеется, весьма метко. Артиллеристы товарища Сталина не мажут.
– Орудия к бою!
– И-и-и! – визжала тетка Алена, пытаясь закрыть лицо руками, но Петька лупил бронебойными, которые легко пробивали оборону противника и шлепались густыми комками ей в лоб, в щеки и в грудь.
Петька вел огонь на такой бешеной скорости, что пока Одинцов сообразил, что к чему, и сгреб его в охапку, тетка Алена оказалась обстреляна уже с ног до головы. Каша была у нее в волосах и на шее, которую она так томно выставляла всего минуту назад, на сиськах, на пузе – в общем, везде. Петькина батарея отработала на «отлично».
– Ты… ты чего? – изумленно пробормотал старший лейтенант.
– Я больше не буду, – заученно повторил Петька и бросил ложку под стол.
Бой был окончен.
С минуту в столовой царила гробовая тишина. Старший лейтенант Одинцов и тетка Алена молчали, не в силах поверить тому, что произошло, а Петька молчал, наслаждаясь результатами своей артподготовки. Ему лично поверить во все случившееся было очень легко. Он просто сидел и терпеливо ждал, когда эти двое очнутся.
Не дождавшись, Петька перевел взгляд с устряпанной тетки Алены на стол, где посреди больших и маленьких лужиц каши рядом со старшим лейтенантом лежала его фуражка. Каким-то чудом овсянка, пролетая прямо над ней, на сукно ни разу так и не попала.