Степные боги
Шрифт:
Петька задумчиво лизал палец, легонько касался им саднящей коленки, морщился, еле слышно шипел и вспоминал о том, как дядька Юрка еще перед своим отъездом на фронт смотрел на синяк у него под глазом, смеялся и говорил: «Терпи, паря. Меня, знаешь, как твоя бабка в детстве охаживала? Схватит полено – ба-бах! Кто не спрятался – я не виноват! Первому всегда достается. Витьку вон уже и не трогал почти никто. А мамку твою всей семьей целовали в жопу. Зацеловали, ети ее… Надо было крапивой драть. Куда нам теперь с ней?» Дядька Юрка качал головой, вздыхал и гасил
Уже в полудреме Петька вспоминал слова дядьки Юрки и, туманно блуждая мыслями, мечтал о том, чтобы мамка опять с кем-нибудь спуталась, и тогда у него, может, родится брат, и никто этого брата уже бить не будет, потому что он ведь второй, а лупить его будет только он один – Петька, и это будет настоящее счастье.
Глаза его еще несколько раз открылись, скользнув по сияющим дырам в крыше. Петька зевнул, повернулся на левый бок, потянул волчонка за лапу и, подложив ладонь под чумазую щеку, уснул.
Во сне он увидел, как дядька Юрка и дядька Витька ездят на большом танке, а товарищ Сталин летает в огромном самолете и метко бросает бомбы прямо в фашистский штаб.
Глава 2
Через полчаса Петька вдруг зашевелился, быстро залопотал что-то несвязное, вытянулся как струна, словно собирался прыгать головой в воду, но не проснулся, а снова затих.
Волчонок, которого он едва не придавил, откатился от него серым лохматым шаром, хлопнул спросонья глазами и тут же вернулся к нему под бок. Зевнув, он потянул зубами Петькину рубашку, фукнул носом и еще раз зевнул. Козы внизу настороженно переступили ногами.
Луч солнца, давно уже подкрадывавшийся к Петькиной голове, наконец добрался до его подбородка. Сначала нагрел ему рот, потом переполз на переносицу, а потом еще выше – туда, где на лбу светился треугольником маленький белый шрам.
Про то, как этот шрам у него появился, Петьке как раз и снился теперь сон.
«Иди сюда, выблядок! – кричал ему во сне Ленька Козырь. – Чего ты там прячешься? Будешь с нами в „чижа“ играть?»
Солнечный луч двинулся по Петькиной голове дальше, поднимаясь к темным и жестким коротко стриженным волосам. Если приложить руку – колются, как стерня. Зато всегда можно ладошку об них почесать, если чешется. А по стерне после покоса только дурак босиком ходить станет. Тем более бегать.
«Беги, придурок! – орет на Петьку во сне Козырь. – Беги! Пусть зашьют!»
Но ничего не видно, потому что кровь заливает глаза. И ногам от стерни больно.
Солнечный луч переполз на макушку. Туда, где волосы уже колючие совсем.
Михайлова тетка Наталья во сне оглядывается по сторонам, манит пальцем.
Подбежал.
Говорит: «Дай-ка, я тебя поглажу чуток. Волосы у тебя – как у Митьки маво. Жесткие. А чего на лбу-то?»
Опустил голову.
«Стукнулся, не пойму, ли
Потрогал пальцем набухшую коросту. Мягкая еще. Никому взрослым не говорил, но тут почему-то решил – можно.
«Ребята вчера прут в поле нашли. В землю закопанный. Один конец наружу торчал. Оттянули, а потом позвали меня. Сказали в „чижа“ играть. Я подошел, они отпустили».
«Так ты зачем пошел-то?»
«Не звали они меня никогда».
Луч соскользнул с Петькиной головы и уперся в стену. На стене гвоздем нацарапано: «Гитлер – пизда». Прямо в кружке солнца.
А в Петькином сне бабка Дарья гремит своими горшками в подполье.
«Слышь, дед, Наталья чего учудила. Леньку-то этого Козыря сегодня чуть не захлестнула совсем. Поймала за огородами и вожжами его».
«Сбесилась баба, – говорит дед Артем. – Михайловская порода. Откуда их к нам только черти приташшили?»
Петька снова вздрогнул в своем неспокойном сне, зашипел, судорожно потер нос и затих. Снаружи долетел скрип ворот. Глухо стуча копытами, во двор вошла Звездочка.
– Мать! – закричал дед Артем, не успев спрыгнуть с телеги. – Мать! У меня спирт украли! Ети его! Нету спирта!
* * *
– Петька! – шептал Валерка и теребил спящего Петьку за плечо. – Слышь, Петька! А чего это у тебя, а? Кто это?
Петька открыл глаза и посмотрел на склонившегося над ним Валерку. Из носа у того черной полоской сочилась кровь. Время от времени он вытирал ее подолом рубахи, но чаще просто швыркал носом и продолжал толкать Петьку в плечо.
– Кто это, Петька? Кто это у тебя?
– Ленька побил? – сонным голосом спросил Петька.
– Нет. Сама опять побежала, – Валерка хлюпнул носом и потянул волчонка за шерсть. – Ты где его взял?
Кровь у него бежала всегда. С самого рождения. Даже после того, как его мамка перестала работать учетчицей на шахте и перебралась с его отцом в Разгуляевку.
А до этого она записывала тачки с углем. До самых родов. Чумазые рабочие смеялись и говорили: «Ты пузо-то свое посчитала? У тебя там как раз еще на одну тачку». Она в ответ всегда говорила что-нибудь дерзкое и смешное, так что они ухмылялись, и у них в глазах просыпался интерес к ее совсем еще маленькой груди под пыльным сарафаном.
Потом родился Валерка, и его назвали как Чкалова. Надеялись, что будет летать. Но у него из носа шла кровь. Как почти у всех, кто спускался в шахту. Говорили, что это все из-за газа – что там внизу какой-то очень вредный газ. Но Валеркина мамка вниз никогда не спускалась. Она целый день стояла там, где грузили вагоны. Пыль столбом – нечем дышать. И грохот.
В тридцать восьмом Чкалов разбился, и почтальон дядя Игнат как-то по пьяни брякнул Валеркиной мамке: «Ну все, бляха-муха, Валерка твой тоже теперь не жилец. Зря так назвали». Валеркин батя догнал тогда дядю Игната уже на улице и стукнул его головой об завалинку: «Не хер языком трепать, старый пень». Но кровь носом у Валерки бежала все чаще. Особенно после того, как в сорок втором на отца с Волги пришла похоронка.