Стигма
Шрифт:
Только что прозвенел звонок с последнего урока, из коридоров до нас долетел гул голосов… противное жужжание.
– Он вредный, Нова.
– Он не вредный, – тихо сказала она, и у нее покраснели уши – это происходило, когда ей было неловко. – Со мной он нормально разговаривает. Он спортсмен, на него постоянно давят…
Быть спортсменом в тринадцать лет – это считалось круто: перспективное будущее в регби, ковровые дорожки, роль капитана и так далее. Мы все наверняка окажемся в одной старшей школе, она единственная в городке, но жизнь, похоже, уже распорядилась,
Я сдержалась, чтобы не покачать головой, и ее взгляд кольнул меня в висок.
– Придешь ко мне сегодня?
– Сегодня… не смогу.
Я почувствовала на себе ее взгляд как упрек.
– Ты это каждый день говоришь.
В груди что-то съежилось. Ночью у мамы в венах будут цвести цветы, а сердце в который раз разобьется. Не хотелось оставлять ее одну, когда свет в ее глазах начнет мерцать, как перегорающая лампочка.
Я не знала, понимала ли Нова, что со мной происходило, но я боялась слова «да» больше, чем «нет». Мама была самой уязвимой, оголенной стороной моего сердца. Ее осуждение со стороны окружающих вызывало во мне болезненно-острые чувства, которыми было трудно пренебречь.
– Привет, Викандер!
Моя подруга напряглась, когда мимо нас прошел Уэйд с приятелями. Он бросил на Нову взгляд, и она сразу покраснела. Затем парень повернулся ко мне с мерзкой улыбочкой.
– Я видел твою мать вчера, она еле на ногах держалась. Интересно, где она достает дурь, чтобы так кайфовать?
И захихикал, одарив Нову прощальной улыбкой.
Мой кулак сжался так сильно, что ногти чуть ли не проткнули кожу на ладони.
– Мирея… – услышала я ее шепот, прежде чем уйти.
Я не хотела сочувствия и не выносила, когда жалеют того самого человека, которым я восхищалась в детстве. В глубине души я все еще видела ее именно такой – прекрасной в своей прозрачной хрупкости, жертвой самой себя, заколдованным лебедем.
Я обманывала себя, думая, что она с этим справится, а куколка все чаще наполняла ее кровь шепотом – не надо останавливаться, ведь можно спать, не засыпая по-настоящему, пусть с тяжелыми веками и суженными зрачками, но с эйфорией в голове, тем более что можно остановиться, когда захочется, – и мама продолжала жить в иллюзии, будто она не была зависимой, будто потребность не была потребностью, и чувствовала она себя хорошо, даже прекрасно.
А тем временем голод усиливался, она ломала ногти об крышки пузырьков сразу при выходе из аптеки или в машине на светофоре, по дороге домой.
Она пила капли с такой судорожной жадностью, что у нее тряслись пальцы, и в оправдание повторяла себе, что совершить ошибку не так уж и плохо, если мысли в голове распускаются цветочными бутонами.
Теперь она принимала лекарства в любое время дня. Если она не ударялась об острый угол шкафа или как-то по-другому не травмировалась, то растекалась по дивану, словно струя сиропа.
Она бросила выступать. Работа отнимала время у вещества, а оно у мамы было в приоритете, оно стало всем, и мама тоже превращалась в цветок из своего сада – в цветок с вялым стеблем.
Постепенно на лекарства ушли все сбережения. Платить за иллюзию стало нечем, но мама не хотела от нее отказываться, поэтому начала использовать деньги, которые мой отец присылал нам в качестве алиментов.
Какую-то часть мама оставляла на жизнь, а остальное превращалось в райские капли и маленькие стеклянные бутылочки с волшебными таблетками.
Однажды, когда она в очередной раз направлялась в аптеку, я села к ней в машину.
Я не хотела, чтобы она находилась за рулем, пока пребывала в своем бархатном мире. Возможно, мне не хватало сил каким-то образом самоутвердиться в ее глазах, но во мне уже зарождалась потребность что-то сделать, чтобы остановить падение в пропасть. По идее, мама должна была меня защищать, а не наоборот, но я плевала на условности. Я хотела ей помочь.
И тут произошло то, чего я не ожидала. На перекрестке внезапно появился грузовик, а реакция у мамы была недостаточно быстрой, чтобы вовремя его заметить. Она вильнула в последний момент, и нос нашей машины с оглушительным грохотом пробил ограждение.
От резкого толчка вперед меня будто перерезало ножом, душа словно выскочила из меня. В лицо выстрелила подушка безопасности.
На мгновение я ощутила, как мои чувства загудели, а в ушах застучало от непонятной, сводящей с ума пустоты. Адреналин мешал понять что-либо, пока все не свелось к яростной пульсации на левом боку. Боль вырывалась из меня пламенем.
Мама отделалась несколькими ужасными гематомами, а меня в тот день отвезли в больницу на экстренную спленэктомию. От давления натянутого ремня безопасности у меня разорвалась селезенка. Оказывается, это очень хрупкий орган, наиболее уязвимый при травмах органов брюшной полости: мой не выдержал схватки со спасительным ремнем.
В тот же вечер мне сделали операцию. Мне было четырнадцать. И с тех пор у меня на левом боку, под грудной клеткой, остался немного изогнувшийся с годами беловатый шрам в форме рыболовного крючка.
Иногда, глядя на него, я думала, не напоминает ли он перевернутый вопросительный знак? Знак сомнения или сожаления о том, кем я не стала, потому что не жила нормальной жизнью.
Это не начинается каким-то определенным образом. Нет никакой ухабистой дороги, по которой мы внезапно решаем ехать, нет предупредительного знака «Осторожно, через сто метров начнется привыкание».
Все начинается или в шутку, или из азарта, или от скуки, или от нужды, и мы никогда не признаемся себе в том, что` с нами творится, если жизнь не отвешивает нам смачную оплеуху, чтобы мы наконец пришли в сознание.